Реферат: Политическая культура

<span Times New Roman",«serif»">РосиискийГосударственный Педагогический Университет

<span Times New Roman",«serif»">имениА. И. Герцена

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">Рефератпо ПОЛИТОЛОГИИ

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">

<span Times New Roman",«serif»">ПОЛИТИЧЕСКАЯКУЛЬТУРА

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">                                                                                               

<span Times New Roman",«serif»">Студентки<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">V<span Times New Roman",«serif»">курса 1 группы

<span Times New Roman",«serif»">                                                                             ЧетвертныхСветланы.

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">

<span Times New Roman",«serif»">Санкт-Петербург

<span Times New Roman",«serif»">1998

<span Times New Roman",«serif»">Политическая культурапринадлежит наряду с политической психологией и этикой к важнейшим сторонамгуманитарного измерения политики. Ее можно определить как внеинституциональнуюсистему, охватывающую политические традиции, политические ценности и установкипрактического политического поведения. Понятие политической культуры активноиспользуется в тех случаях, когда нужно объяснить

<span Times New Roman",«serif»; mso-ansi-language:EN-US">,<span Times New Roman",«serif»"> почему одни и те же политическиеинституты по-иному работают в разных странах, почему те или иные политические новациии заимствования в одном месте прививаются легче, в другом — труднее. Человек неявляется автоматически действующим механизмом, он всегда — активныйинтерпретатор осваиваемых или навязываемых ему ролей. Источником такихинтерпретаций и является культура. Политическая культура, как и культура вцелом, выполняет следующие функции:

<span Times New Roman",«serif»">- когнитивную(политические знания);

<span Times New Roman",«serif»">-эмоциональную (политические чувства);

<span Times New Roman",«serif»">- оценочную(политические ценности и идеалы как основа политических оценок).

<span Times New Roman",«serif»">Характерполитической культуры влияет на протекание политического процесса в той илииной стране, повышая или, напротив, снижая вероятность согласования различныхгрупповых интересов, политической предсказуемости, стабильности.

<span Times New Roman",«serif»">С точки зренияполитолога, вопрос о культурном контексте связан с выяснением значимостивнеинституциональных аспектов политики: за деятельностью тех или иных политическихсубъектов, за фасадом институтов просматривается присутствие устойчивых традиционныхархетипов или «канонов», отнюдь не всегда осознаваемых, но неизменнодействующих. В опыте модернизации обнаружено, что даже новые технологииневозможно произвольно пересаживать на любую культурную почву; так, будучиимпортированными, с Запада на Восток, в развивающиеся страны, они дают заметноменьший эффект, хуже «приживаются». Это тем более справедливо вотношении новых общественных институтов: импортированный извне парламентаризм,«импортированная демократия» оставляют впечатление глубокойпрофанации. Поэтому изучение культурного контекста становится решающим условиемуспешности тех или иных социально-политических нововведений и модернизаций.

<span Times New Roman",«serif»">Политологиястановится культурно-центричной: не ограничиваясь исследованием политическойсистемы как механизма, требующего взаимодействия и пригнанности своих«деталей», она анализирует условия интеграции этого механизма в«метасистему» социума, где традиции и нормы, ценности и образцыповедения играют не меньшую роль, чем прагматически понимаемые интересы иинструменты их достижения. Словом, в политике, как и повсюду, человек выступаетв двух ипостасях: как существо, преследующее практические цели, и как существо,взыскующее высших смыслов" бытия. Таким образом, вопрос о политическойкультуре, с одной стороны, выступает как вопрос о наследии, о традиции, в прямыхили превращенных формах, оказывающих влияние на политику, а с другой стороны,как вопрос об общих жизнеориентирующих «смыслах» и ценностях.

<span Times New Roman",«serif»">В политическомпроцессе всегда существуют и сталкиваются политические идеи двух основныхтипов: представительские, выражающие интересы и позиции различных группобщества (социопрофессиональных, региональных, этических и т.п.), и глобальные,конкурирующие на рынке политических проектов «лучшего будущего». Этитипы не являются взаимозаменяемыми; они связаны отношением дополнительности.Если политика превращается в конкурс одних только глобальных мироустроительныхидей, а представительские функции оказываются подавленными, то это грозитидеократическим (теократическим) вырождением политической культуры, теряющейспособность соизмерять «высшие смыслы» с запросами человеческойповседневности. Если же ареал политических идей всецело заполнен формамипредставительства групповых интересов, это чревато потерей ценностных ориентаций;складывается целиком прагматическая политическая культура, не способная представитьсущее на суд должного, — культура, в которой гаснет творческое политическое воображение,обращенное к будущему.

<span Times New Roman",«serif»">Наряду суказанной дихотомией надо иметь в виду и другую: в политике мы имеем дело нетолько с «пространственными» формами детерминации, взаимодействием ивзаимоограничением сосуществующих социальных групп и групп давления, но и свременной формой детерминации, с давлением прошлого опыта и традицией.

<span Times New Roman",«serif»">Таким образом,культуролог в политике выступает как герменевтик, решающий проблему контекста. Сегодня,когда в России вновь встал вопрос о культурной и цивилизационной идентичности,о месте между Западом и Востоком, Севером и Югом, индустриальным ипостиндустриальным обществом, понимание специфики и перспектив ее политическойкультуры приобретает особое значение.

<span Times New Roman",«serif»">Наиболееизвестной из современных классификаций политической культуры является та, чтопредложена американским политологом  Г.Алмондом. Он различает четыре типа политической культуры: англо-американскую,континентально-европейскую, доиндустриальную (авторитарно-патриархальную) итоталитарную. Англо-американскую культуру отличают следующие черты.Во-первых, она является светской и прагматической: политика здесь выступает нев манихейском обличий непримиримой борьбы сил Добра и Зла (Прогресса иРеакции), а всего лишь как столкновение групповых интересов, каждый из которыхимеет право на существование. И поскольку здесь отвергается фаталистическийпринцип предопределенной коллективной судьбы, оно давало о себе знать впривычной для нас теории «непреложных исторических закономерностей»,то политический процесс выступает как «процедура открытия» реальныхвозможностей и влияния различных общественных групп, а также как ограничительих стихийной экспансии.

<span Times New Roman",«serif»">Во-вторых, этакультура отличается гомогенностью: общенациональным консенсусом по поводунекоторых основополагающих ценностей и не нарушаемых правил игры. Практическимтестом, подтверждающим наличие этого признака, является то обстоятельство, чтоздесь не только победившая партия признает законность и справедливость правилигры, в которой она победила, но и побежденная партия — тоже, хотя именно ейэто признание дается труднее. Что дает побежденной стороне силы вынести своепоражение и не броситься на баррикады, не прибегнуть к тактике террора или тотальногосаботажа? В первую очередь, светскопрагматическое видение реальности: убеждениев том, что в ходе выборов сталкивались не силы Добра и Зла, а всего лишь«грешные» земные интересы, каждый из которых законен. Далее,представление о том, что общественная жизнь не представляет игру с нулевойсуммой, при которой благополучие одной стороны покупается ценой обезболиваниядругой. Наконец, уверенность в том, что политические победы и поражения неявляются окончательными: следует просто потерпеть до следующих выборов. Ясно,что такой культуре чужд «эсхатологический романтизм»: предчувствиеконца мира, кануна «величайших переворотов» и «окончательныхразвязок» истории. Этот тип ментальности тяготеет к «срединному»времени, равноудаленному от варварских стихий «начала истории» и откульминационного напряжения ее «позднего часа».

<span Times New Roman",«serif»">Впространственном отношении эта культура центристская: ее олицетворяет«партия середины», которую в других политических культурах склоннысчитать «презренной». Электорат обеих крупнейших партий тяготеет кцентру. Например, республиканцы, представляющие в США правый спектр, тяготеют кнему справа, а демократы, представляющие аналог европейского умеренногосоциал-демократизма, — слева. Поэтому и партийная политика балансирует вокругцентра: всякое смещение позиций в духе правого или левого радикализма угрожаетполитическим вакуумом; по краям политического спектра массовый избиратель«не водится». В отдельные моменты истории традиция центризма можетпрерваться, в американской политической лексике это обозначается как«смена рубежей». Но если взять долговременный масштаб, то доминантаполитического центризма не вызывает сомнений. С этим связана высокаяпреемственность различных периодов американской истории: приход новойадминистрации, столь же близкой к центру, как и предыдущая, не нарушает размереннойритмики, не порождает ожиданий «нового мира» и «новогочеловека».

<span Times New Roman",«serif»">Характеризуя континентально-европейскуюполитическую культуру, Амонд указывает на ее смешанный или переходный — между традиционным и современным обществом — характер. Наряду со светскимвосприятием политики как борьбы групповых интересов здесь сохраняет влияние еепонимание как борьбы идеалов, столкновения Добра и Зла. Эта традициянакладывает свой отпечаток на массовое восприятие политического процесса как«борьбы титанов», как космогонии, рождающей новые миры. Электоратздесь резко поляризуется на левых и правых при явной малочисленности центра.Поэтому и политическим лидерам невыгодно демонстрировать центризм, ибо этоугрожает утратой массовой социальной базы и рождает презрительное неприятие собеих сторон. Здесь имеют шанс на победу только партии и коалиции с ярковыраженной правой или левой доминантой. Поэтому и политическое время вконтинентальной культуре отличается выраженной цикличностью, прерывностью.Каждая победившая партия пытается начать национальную историю«сначала», «переиграть» и переиначить ее.

<span Times New Roman",«serif»">Кполитическому противнику относятся как к злому искусителю — похитителю рая, скоторым компромиссы неуместны. Поэтому важнейший из демократических принципов,касающийся охраны прав политического меньшинства, здесь постоянно ставится подвопрос в качестве помехи для прометеевых амбиций победившего«авангарда». Но тем самым в историю закладывается механизм цикла — побежденная сторон ждет своего часа, чтобы развернуть движение истории впротивоположном направлении. Так, французский политолог А.Пейрефит подсчитал,что между 1789 и 1958 гг. Франция пережила 16 режимов (средняяпродолжительность каждого — 10 лет и 5 месяцев). И после каждого переворотафранцузы чувствовали себя помещенными в «новую истории. Только в последниегоды французская политическая культура демонстрирует тенденцию к центризму.Переизбрав в свое время на следующий срок Миттерана, французы продемонстрировалинепривычный для политической традиции вкус к сочетанию гетерогенных начал:президента-социалиста вкупе с кабинетом, проводящим „правую“ политикуэкономического либерализма.

<span Times New Roman»,«serif»">Можно сказать,что политический центризм, принципы плюрализма, готовность защитить праваполитического меньшинства — это не что иное, как инструмент борьбы с цикличной,«бумеранговой» историей. В самом деле, чем безусловнее победа однойстороны над другой, чем безраздельнее ее господство сейчас в настоящем, чемпоследовательнее возводится однопартийная «воля» в общеобязательныйзакон, тем и сильнее скажется в будущем эффект бумеранга, ударяющего понынешним победителям или их наследникам. И наоборот, признав права и интересыдругой стороны, сегодняшние победители расширяют горизонт предсказуемой ипреемственной истории, предотвращая ее трагическую цикличность.

<span Times New Roman",«serif»">Таким образом,сопоставление англо-американской и континентально-европейской культур являетсядостаточно содержательным, чтобы быть принятым во внимание у нас, вырабатывающихстратегию политической модернизации и сопоставляющих различные ее модели.Однако дихотомия Алмонда должна быть переосмыслена. Нам представляется культурологическиболее содержательной дихотомия протестантской и католической или, в болеешироком смысле, реформационной и ортодоксальной религиозных традиций. Встранах, не имеющих опыта религиозной реформации, противопоставление высшихмироспасательных целей и повседневных забот, общего интереса и индивидуальнойпользы, великих учений и массового обыденного сознания продолжает довлеть надлюдьми, принимая каждый раз новые, в том числе светские, формы.

<span Times New Roman",«serif»">В светесравнительно-политического анализа, пожалуй, французская политическая историяотмечена для нас знаком «коммуникационного избранничества»:постижение ее обогащает нас новым знанием самих себя. Как и наша страна,Франция не имела полноценного опыта религиозной реформации. Результатом этогоопыта является особая «релятивистская» парадигма мышления, отрицающаявозможность точных разгадок «конечного смысла» и «плана» истории.Поэтому революции, если они и совершались в протестантских странах, не выходилиза рамки земных, эмпирических целей: ликвидации зримых, очевидных препон,сковывающих предпринимательскую инициативу или политические свободы граждан.Разительно отличаются от этого амбиции преобразующего Разума в странах, в своевремя не преодолевших теократическое искушение католической доктрины. На местевсезнающей папской церкви здесь неизменно возникают «великие учения»,претендующие на постижение смысла истории, конечного назначения человека идругих трансцендентных сущностей. И Франция здесь — наиболее яркий пример.Французская революция осознавалась ее живыми участниками как эпоха обретенияземного рая, построения истинных, основанных на Разуме форм жизни.

<span Times New Roman",«serif»">Столь жеразительны отличия, касающиеся собственно политических последствий революций впротестантских и католических странах. Например, в США буржуазная революциявыступала как акт высвобождения гражданского общества из-под опеки государства(к тому же чужого, английского). Во Франции, напротив, якобинская диктатураставила целью завоевание созданным в центре революционным государством,представляющим «передовое меньшинство» нации, консервативногогражданского общества («несознательного» большинства).

<span Times New Roman",«serif»">На основе этихдух типов революции сложились и два разных понимания демократии.«Протестантская» политическая традиция видит в ней системупредставительства и защиты различных групповых интересов; общее благо (интерес)здесь понимается как сбалансированная сумма групповых интересов, чтопредполагает принятие решений на основе консенсуса. Якобинская традициясвязывает с демократией в первую очередь принцип подчинения меньшинствабольшинству. И волю большинства трактует в духе политического гегемонизма — какабсолютную, «возведенную в закон» и не нуждающуюся в консенсусе.

<span Times New Roman",«serif»">Это — до болизнакомая нам картина, которая, кстати, позволяет демистифицировать понятиетоталитаризма. В современной трактовке этого понятия присутствует старый мотивизбранничества, только с обратным знаком. Еще недавно мы были без ума отсобственной истории, теперь нередко шарахаемся от нее в ужасе. Но«французский прецедент» помогает нам понять, что наш тоталитаризм —это радикализированная версия якобинского этатизма, доведенная до предела, до«логического завершения». Только при таком понимании тоталитаризмлишается мистического ореола «великой тайны», необъяснимой загадкиистории и открывается возможность цивилизованной будничной работы по егодемонтажу.

<span Times New Roman",«serif»">Немалоезначение для понимания природы демократической культуры имеет старыйфилософский спор о природе универсалий. Как известно, на этой основе вевропейской культуре возникла дихотомия «номинализм — реализм», исегодня сохраняющая содержательность. В политологии номинализм связан с двумяосновными принципами:

<span Times New Roman",«serif»">а) вместоподчинения частного общему, вместо этики «самоотверженного служения»- приоритет индивидуального интереса. Претензии, какой бы то ни былогосударственной и политической инстанции на монопольное представительствовсеобщего интереса, здесь решительно отвергаются: самое государство понимаетсякак одна из форм частного интереса, с которым другие частные интересыустанавливают договорные отношения (например, уплата гражданами налоговгосударству в обмен на некоторые гарантии, им предоставляемые, — опять-таки нев силу мессианской природы государства, пекущегося о гражданах, а на основезаинтересованности);

<span Times New Roman",«serif»">б) вместожесткой привязанности граждан к той или иной общности — классу, этносу, словом,вместо единой коллективной судьбы риск индивидуального самоопределения и правосвободно менять групповую принадлежность. Демократическая культура исходит изпрезумпции эпохи Просвещения о сообществе суверенных индивидов, и в экономике,и в политике действующих от своего собственного имени, а не от лица высшихколлективных сущностей. Собственно, и сегодня демократия основывается на этойпрезумпции.

<span Times New Roman",«serif»">В самом деле,политические выборы утратили бы всякий смысл, если бы люди вели себя в политикев духе принципа единой коллективной судьбы и голосовали, как всегда, лояльныечлены своих макрогрупп, классов. Тогда распределение голосов избирателей всегдабыло бы заранее известным, будучи отражением — социальной структуры и совпадаяс удельным весом рабочего класса, крестьянства и т.п. Лишь в той мере, какойизбиратели ведут себя как свободные «электроны», меняя свою«орбиту» (ориентацию) в ходе новых выборов, демократическая Вселеннаястановится сложной, стохастической.

<span Times New Roman",«serif»">Демократическуюполитическую систему неплохо описывает бихевиористская теория обмена. Различныеконкурирующие партии выступают в качестве продавцов политического товара, аизбиратели — в качестве его покупателей. Нормальный демократический процесстребует единого политического рынка, свободного от протекционистских барьеров.Это означает, что его «товары» — различные политические идеи,программы и платформы — беспрепятственно циркулируют и конкурируют между собой;избирателей интересует исключительно качество «товаров», а не обликпродавца. В этой связи Алмонд характеризует американскую политическую культурукак «фридредерскую», непротекционистскую, в отличие отконтинентально-европейской, сохраняющей в некоторых своих ареалахпротекционистские установки. Эти установки дают о себе знать везде, гдеизбиратели демонстрируют априорную готовность принимать или отвергатьполитические идеи, в зависимости от того, исходят ли они от «социальноблизких» или «социально далеких».

<span Times New Roman",«serif»">Здесьвозникает вопрос о перспективах, о «господствующих тенденциях» вразвитии политической культуры. Г.Алмонд, как и большинство теоретиков«атлантизма», склонен выстраивать пространственно-временную иерархиюполитических культур, располагая их на «оси прогресса»: американскаявыступает эталоном современной культуры, другие призваны эволюционировать в томже направлении. Здесь мышление атлантистов в чем-то поразительно напоминаетмарксистское: та же единая линейная перспектива, те же неумолимые императивыпрогресса. Однако, глядя на эволюцию политических институтов послевоеннойГермании или Японии, мы убеждаемся, что здесь внешний, экзогенный фактор играетбольшую роль, чем внутренний.

<span Times New Roman",«serif»">В свое времяР.Арон назвал демократию ФРГ «импортированной». Не означает ли это,что при ослаблении давления прежнего «экзогенного фактора» эволюцияданной страны способна совершить очередной зигзаг, не укладывающийся в рамкиатлантизма? Недавнее объединение Германии дает повод всерьез об этомпоразмышлять. Однако здесь мы видим, что дихотомия Алмонда, противопоставляющаяангло-американскую политическую культуру континетально-европейской, как идихотомии М.Вебера и Густава Ле Бона, акцентирующие различие протестантской икатолической Европы, «латинских» и «германских» народов, невсегда эвристична.

<span Times New Roman",«serif»">В 70-х гг. вряде ведущих стран Западной Европы наметились тенденции, удаляющие их от«атлантического образца». Самое удивительное при этом то, что ониохватили Великобританию, тем самым, поставив под сомнения эвристическуюценность понятия «англо-американизма». До этого времени политическаякультура Великобритании соответствовала эталону центризма. Лейбористы слева итори справа тяготели к центру, где концентрировался прагматичный иблагонамеренный британский избиратель. И вдруг происходит внезапное«полевение» лейбористов, их отход от центризма. В качестве реакциинамечается и радикализация консерваторов, заметно дрейфующих вправо. Врезультате в традиционном центре образуется заметный вакуум; британскаяполитическая культура словно бы заимствует континентальную модель политическойполяризации.

<span Times New Roman",«serif»">Аналогичныесдвиги в это же время происходят в ФРГ. Прежняя система «двух с половинойпартий» в этой стране была центричной. Умеренная «половинная»партия свободных демократов «делала правительство»; социал-демократы,как и христианские демократы, побеждали только в коалиции с этой небольшойпартией, посылая, каждая со своей стороны (с «левой» или«правой» частей политического спектра) импульсы в сторону«центра». С появлением значительно более радикальной партии«зеленых» для обеих крупных партий возникла альтернатива центризму.Теперь социал-демократы могли рассчитывать на получение голосов большинства,двигаясь не вправо, к центру, а влево, в коалиции с «зелеными» или сцелью захвата их электората. В противовес левому радикализму«зеленых» (направленному против ценностей потребительского общества)партия свободных демократов эволюционирует вправо. Таким образом, вместоцентристских коалиций намечаются две полярные: левая, объединяющаясоциал-демократов и «зеленых», и правая, объединяющая христианскихдемократов со свободными демократами.

<span Times New Roman",«serif»">Во Франциипримерно в эти же годы происходит усиление традиционной для этой страныпартийно-политической поляризации. К началу 80-х гг. происходит заметное«полевение» партии социалистов и начинается ее коалиция скоммунистами. Эта коалиция и побеждает на выборах в мае 1981 года, когда еелидер Ф.Миттеран заявил, что верит в концепцию "

<span Times New Roman",«serif»; mso-ansi-language:EN-US">ruprut<span Times New Roman",«serif»">" (поворота, переломаистории).

<span Times New Roman",«serif»">Но вера вновое общество и нового человека явно противоречит философии политическогоцентризма. Как уже отмечалось выше, центризм как искусство мирного сосуществованияс оппонентами в поли

<span Times New Roman",«serif»;mso-ansi-language:EN-US">т<span Times New Roman",«serif»">ическомпространстве, тем самым обеспечивает и высокую преемственность во времени:каждая из победивших центристских коалиций более склонна к приятиюисторического наследия, чем к его решительному пересмотру.

<span Times New Roman",«serif»">В начале 80-хгг. Франция была еще менее «центричной», чем в предшествующий период,и в этом отношении ее политические тенденции вписывались в общий«антиатлантический сдвиг», наметившийся в Западной Европе. В левойчасти внезапно поляризованного политического спектра возник феномен, получившийв кругах НАТО название «левого национализма», направленногоодновременно и против союза с США, и против европейской интеграции.Обнаружилось таким образом, что если «центризм» способствуетконсолидации Запада и на уровне отдельных стран и на цивилизованном уровне вцелом, то «поляризация» подрывает ее основы с обеих сторон. Неслучайно именно тогда в Кремле возникла концепция «финляндизации»Западной Европы, отрыва ее от США и «нейтрализации» ее внешнейполитики в духе, угодном СССР. Ракеты «СС-20», опасные для ЗападнойЕвропы, призваны были служить аргументом в пользу такой нейтрализации.Советская дипломатия «деликатно» давала понять европейцам, что вслучае «ядерной кастрации» их военного потенциала с помощьюхирургически точных «СС-20» страны Западной Европы окажутсясовершенно беззащитными перед натиском советских танковых дивизий, а наэффективное вмешательство США вряд ли стоит рассчитывать: оно оказалось бытаковым лишь в случае использования межконтинентальных баллистических ракет,т.е. стратегии тотального самоуничтожения, на что «разумные эгоисты»- американцы вряд ли когда-нибудь пойдут.

<span Times New Roman",«serif»">Удивительно,что этот военно-стратегический натиск на Западную Европу с Востока совпал спиком восточной экзальтации ее интеллектуалов и молодежи. Никогда еще базовыепринципы Запада, основы его жизнестроения не подвергались столь мощной атаке состороны новых левых, хиппи, «зеленых», а также прозелитовдзен-буддизма и других восточных религий.

<span Times New Roman",«serif»">Активноформировался саморазрушительный образ хищной и аморальной «потребительской»цивилизации, индустриального мутанта, враждебного природе и культуре, противостоящеговсему остальному миру, а также всей мировой истории и традиции. Не случайноортодоксы атлантизма в этот период стали говорить о хрупкости западной цивилизации,о ее одиночестве в мире враждебных народов и культур. Осуждалось и «пятаяколонна» левых интеллектуалов. Ж.Эллюль писал: "… Перед лицомрастущей ненависти и осуждения в адрес западного мира, которые сопровождаютсясамоубийственной восточной экзальтацией многих европейцев, для меня, давнегокритика технической цивилизации, становится обязанностью показать, что Западесть и нечто совсем другое — непреходящая духовно-историческая ценностьсовременного мира и что конец Запада явился бы в настоящих условиях и концомцивилизованности вообще".

<span Times New Roman",«serif»">Сегодня многимнашим «западникам» всемирная история представляется в виде неуклоннойпоступи победоносной западной цивилизации, всюду демонстрирующей свои преимущества.Эта линейная перспектива — наследие старого лапласовского разума вкупе с марксистскимисторическим монизмом — игнорирует реальные альтернативы, а также соблазны иискушения человека в истории, которые сами по себе принадлежат не к мирунезначащих иллюзий, а имеют онтологический смысл: способны увлечь человеческиеобщества на неожиданный путь, невразумительный для адептов теории прогресса.

<span Times New Roman",«serif»">Нынешнийстатус Запада, полученный в результате краха тоталитарной сверх державы и еесателлитов, отнюдь не является закономерным итогом и единственно возможной перспективойистории. В этом нас убеждает опыт 70-х гг. — периода активной ревизии статуса ироли Запада в мировой культуре.

<span Times New Roman",«serif»">Вообщечеловеческая история экзистенциальна; любые ее повороты, достижения и итоги нестоят натурализовать в духе «окончательных завоеваний», «полныхи окончательных побед». В истории действует перманентный вызов со сторонысил хаоса, энтропии, которая является наиболее вероятной тенденцией. Но человекприходит в мир как раз для того, чтобы наименее вероятные феномены — красоту,добро и гармонию, порядок и стабильность — сделать более вероятными. И здесь унего нет гарантий в виде «непреложных исторических закономерностей» идругих обнадеживающих хитростей мирового разума. Только мобилизовав весьинтеллектуально-нравственный и волевой потенциал, он способен отбить очереднуюатаку сил хаоса и выровнять колею современной ему истории. Поэтому и понятиеполитической культуры не стоит натурализировать, приписывая ей чертынеотъемлемого, чуть ли не природного признака того или иного народа или регионапланеты. Сегодня, как никогда в прошлом, цивилизации и культуры Запада иВостока активно взаимодействуют и влияют друг на друга. Современный человек — не «цельная» в духе прежней авторитарно-патриархальной этикиличность, а, напротив, гетерогенная, совмещающая в своей душе, в системе своихориентацией и ценностей, разнородные социокультурные начала. Синтезы, которыхдостигает современный человек, никогда не являются окончательными, они рушатсяпод напором новых фактов и импульсов и потому свою работу по гармонизациивнутреннего и внешнего мира — без чего человек не может жить — ему приходитсясовершать неустанно, каждый раз преодолевая внешний натиск или внутренниеискушения хаоса.

<span Times New Roman",«serif»">Сегодня Западвыступает победоносным, а Восток кажется поверженным. Но достаточно вспомнитьсовсем недавний кризис западной идентичности и его ощущения «одиночества вмире», чтобы понять неоднозначность и «неокончательность» итоговистории. В этой связи особенно важным является вопрос о природе современногототалитаризма: является ли он сугубо восточным феноменом, из чего напрашивалсябы вывод о том, что крах тоталитарных режимов — это очередное отступление Азииперед Европой, Востока перед Западом? В популярной политологической литературеи публицистике перечисление авторитарных и тоталитарных режимов идет«через запятую», будто речь идет о количественных градациях того жесамого признака. Между тем авторитарно-патриархальный и тоталитарный режимыпринадлежат к разным картинам мира, к разным культурно-историческим традициям.

<span Times New Roman",«serif»">Дляавторитарно-патриархальной политической культуры ключевой метафорой является«семья». Общество в целом рассматривается как большая семья во главес «Отцом». Семантически значимые дифференциации такого обществаявлялись воспроизводством патриархального архетипа: властителем был«царь-батюшка», его подданные назывались «отроками»(детьми), социально не защищенные, нуждающиеся в общественном призрении, — «сиротами», а отколовшиеся изгои общества — «гулящимилюдьми», т.е. отщепенцами «большой семьи». Достаточносопоставить этот образ с тоталитарным образом общества как единой фабрики, иотдельных его членов, как «колесиков и винтиков», чтобы понять всюглубину культурологического различия между авторитарно-патриархальной итоталитарной культурой. Ключевой метафорой здесь является «механизм»,а идеалом ее специфической «рациональности» является человеческоедействие, уподобленное автомату. Традиционный авторитарный правитель чувствовалсебя помещенным в органику родства с его непреложными этическими нормами изаповедями.

<span Times New Roman",«serif»">Отличиецарского режима до 1917 г. от большевистской диктатуры связано не только сбуржуазно-демократическими реформами 1861 г. придавшими ему смешанный характер,но и с его первичной, авторитарно-патриархальной интенцией, с его культурным архетипом.Внутренний, направленный против собственного народа, геноцид в этом тип режимабыл бы так же необычен и противоестествен, как самоубийства или отцеубийство.Напротив, там, где довлеет образ общества как механизма, где господствуетэтически не стесненная «научная» рациональность, склонная заменятьнегодные или морально устаревшие «детали на новые более пригодные, а людейрассматривать, как сырье для промышленности, там геноцид может являтьсяразновидностью технологий.

<span Times New Roman»,«serif»">ВытеснениеЗападом импульсов насилия вовне однотипно с вывозом токсичных производств ижестких технологий. Речь идет о «сбрасывания энтропии» во внешнююсреду, на окраину западной ойкумены. Поэтому культурная дискредитация Востока,«азиатчины», может быть оценена как попытка легитимации тогосбрасывания шлаков цивилизации, в котором, по крайней мере, до сих пор, такнуждался Запад.

<span Times New Roman",«serif»">Утверждениенового глобалистского образа демократии, связанного с презумпциейнеиерархичности мировых культур, с признанием самоценности цивилизационного и культурногоразнообразия мира, резко меняет привычный политический спектр. Притом в развитыхстранах обнаруживается, что ценности культурного плюрализма болеепоследовательно защищают правые («новые правые»), чем левые. Западныйлиберализм выработал искусство консенсуса для политических процессов,развертывающихся в монокультурном и в моноцивилизационном пространстве. Именнос этим связано, в частности, определение Г.Алмондом американской политическойкультуры как гомогенной.

<span Times New Roman",«serif»">Современнаякультура власти в многонациональных обществах может быть определена какспособность использовать либеральную концепцию плюрализма и консенсуса применительноуже не к взаимодействию групп и партий, а к взаимодействию культур. Либерализмкак идеологам и как политическая «технология согласия» долженовладеть этим новым для него рубежом. Только преодолев этот барьер, он способенутвердить свой статус в качестве не только западной, но и общемировойуниверсальной ценности. С этих позиций предстоит пересмотреть многие изпрезумпций российского западничества. Парадокс его состоит в неисправимоммонизме. Клянясь на словах в верности принципам либерализма и диалога, на делеон требует безоговорочной капитуляции от собственной национальной культуры. Снациональным ритуалом и традицией он воюет не во имя свободы и плюрализма, а воимя новой абсолютной веры и во имя нового заемного ритуала. Вместо того чтобыспрягать в своем сознании, в системе ценностей, свою и чужую традицию, т.е.жить в зоне высокого напряжения, связанного с разностью культурных полюсов,российский «западник» предпочитает простоту монистических решений. Онспособен радикально менять ритуалы, но оказывается не способным жить внеритуала.

<span Times New Roman",«serif»">Япония, как идругие страны тихоокеанского бассейна, приобщилась к западной традиции, одновременносохраняя и свою, национальную. В этом случае политики, приближенные сразу кдвум (или большему числу) традициям, становятся антитрадиционалистами, живущимив пространстве перманентного выбора. Вероятно, с этим и связано чудо та тихоокеанскогорывка. В России же большевистская модернизация продемонстрировала радикализмотрицания прежней веры в пользу новой, более исступленной и фанатичной. Врезультате вместо современного открытого общества построено новое закрытоеобщество, причем несравненно более закрытое, чем прежнее, традиционное.</span

еще рефераты
Еще работы по политологии, политистории