Реферат: Петербург Достоевского

План

I  TOCt «Заголовок 1;2; Заголовок 2;3;H1;1» Введение________________________________________________ PAGEREF _Toc512245471 h 2

II Основная часть__________________________________________ PAGEREF _Toc512245472 h 3

1  Петербург в 1980 г.__________________________________________ PAGEREF _Toc512245473 h 3

2  Некоторые биографические фактыжизни Достоевского__________ PAGEREF _Toc512245474 h 4

3  Смерть отца________________________________________________ PAGEREF _Toc512245475 h 7

4  Петербург в романе “Преступление инаказание»_______________ PAGEREF _Toc512245476 h 10

5  Место Петербурга у Достоевского_____________________________ PAGEREF _Toc512245477 h 15

6  Мировоззрение  Достоевского после ссылки (образ ИисусаХриста)PAGEREF _Toc512245478 h 18

III Приложение___________________________________________ PAGEREF _Toc512245479 h 21

IV Список литературы_____________________________________ PAGEREF _Toc512245480 h 24

Введение

Петербург… Город, к которому в своих произведенияхобращались многие писатели — от М.В. Ломоносова до поэтов наших дней. «Духневоли», отмеченный в Петербурге еще А.С. Пушкиным, наложил отпечаток наразочарованных жизнью, преждевременно усталых героев Н.В. Гоголя, А.А. Блока,А. Белого, Ф.М. Достоевского. Достоевский создает свой Петербург, близкий понастроению Петербургу Гоголя и Некрасова.

В образе Петербурга, созданном русской литературой, можновыделить две грани, два аспекта, две традиции. Одна идет от Пушкина,запечатлевшего по преимуществу величественный, строгий и стройный облик градаПетрова — красы и дива полноценных стран. Другая, не менее влиятельнаятрадиция, связана с Гоголем, Апполоном Григорьевым,отчасти, также и с Некрасовым. Они раскрыли тему и образ Петербурга совсемпо-иному — как бы с точки зрения угнетенного и обреченного на гибель Евгения,чьи частные человеческие интересы пришли в противоречие с государственнымизамыслами и непреклонной волей Петра. За парадной внешностью Петербурга этиписатели разглядели холодный, жестокий неправедный и гибельный мирчеловеческого горя и страдания. Каких же традиций придерживается Достоевский,создавая свой Петербург и в «Белых ночах», и в «Униженных иоскорбленных», и в «Преступлении и наказании», и в «Бедныхлюдях»? Что нового открывает он в этом городе, который до сих пор вызываетпротиворечивое отношение к себе многих россиян: для одних — это культурнаястолица, для других — это бандитский город.

Основная часть

1<span Times New Roman"">     

В то время город был наводнен извозчиками. В потокезатрапезных ванек мелькали резвые лихачи, щегольскиеэкипажи, тяжелые кареты. По нескольким линиям — по Невскому, по садовой, наВасильевский остров, на Выборгскую сторону — по рельсам неторопливо бегалаконка: упряжка в две лошади, большой фонарь спереди, узенькая лестница винтомна открытый империал. Проезд в вагончике стоил пятак, наверху, на вольномвоздухе — три копейки. Как ни медлительна была конка, а все же случалисьдорожные происшествия. В назидание зевакам в журнале помещается картинка:«Раздавили!» — дородный мужчина в богатой шубе лежит на снегу иозабоченно спешит к нему городовой в кепи и башлыке. Белым, раскаленным светом,потрескивая, светили газовые фонари. Подальше от центра потемнее мигали керосиновые.На наплавном Дворцовом мосту уже ослепительно сияли свечи Яблочкова. В городемного и беспорядочно строили. Бок о бок со стройным чертогом Александрийскоготеатра только что возвели пятиэтажную махину в петушином «русскомстиле».

Впрочем, петербургская сторона и большая часть Васильевскогоострова все еще оставались необжитыми: пустыри, овраги, огороды, одинокостоящие домики позади чахлых палисадников. Все теснее охватывало город кольцофабричных труб. Они вырастали за всеми заставами — за Нарвской, за Невской, заМосковской, поднимались за большой Невкой.

Пришедшие в столицу на заработки крестьяне и мастеровые,кухарки и прачки, всякая бездомная гольтепа — многоликий горластый люд, готовыйна любую работу и на любое темное дело, — от зари до зари толпились, божились ибранились у засаленных столов Обжорного ряда, что обдавал прохожих жаром ивонью возле Никольского рынка. Герои романа Достоевского попадались на каждомшагу. В газетах писали, что слишком много народу в столице помирает, примернопо 500 душ в неделю, и все больше от чахотки и желудочно-кишечных заболеваний.Это — не считая самоубийств, которые все учащались.

Мельком упоминали о голодающих губерниях. Несколькоподробнее — о том, как черногорцы воюют с турками. Еще подробнее о пожаре барокна Неве и о том, что в жаркие дни Сенная площадь с Вяземской лаврой, приютомбосяков, превращается в зловонную клоаку. В газетах — множество объявлений. Врачи пользуют от секретных болезней,рекламируется «целебное мальц-экстрактноепиво», демонстрируются дамские туалеты: талия в рюмочку, турнюры, трены,рюши, оборки. Последний крик моды — резиновое пальто «Макинтош».

Вышли в свет сборники стихов Случевскогои Буренина. Анонсируется «недопетые песни» какого-то Чаского.

«Пятьсот штук канареек только что привезены из Калуги,отлично поют днем и при огне…»

«Мемуары пишет по рассказам ветеранов молодой человек,обладающий литературным слогом…»

«Молодая экономка ищет место к одинокому пожиломугосподину…»

«Все средства истощены. Две служительницы высшихженских курсов ищет каких бы то ни было занятий...»

Суетная, мелочная, примелькавшаяся жизнь.

«Прошлоодно, идет другое,

Проходит пестрыйряд картин»

И вместе с тем было страшно тревожно. Никто не могизбавиться от ощущения: что-то должно случиться, и очень скоро — со дня надень.

2<span Times New Roman"">     

18 мая 1836 года, сетуя на свою журнальную участь, Пушкинписал жене: "…черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!Весело, нечего сказать!"

Замечено столь же в шутку сколь и всерьез. Выбор сделан, иот этого — страшно, и от этого «весело», и об этом — в том же году в неотправленном письме к Чаадаеву: "…клянусь честью,что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другуюисторию…"

К Достоевскому подходили оба плюса пушкинской мысли. Он могбы родиться где угодно, но не мог не родиться не в России. Дух веет где хочет:однако как снайперски выбраны время и место! Достоевский родился в больнице длябедных, впрочем, не по скудности средств, а по нахождении службы отца: таковымпеременам, пособили, надо думать, родственники жены. Мать Достоевского, МарияФедоровна, еще в меньшей степени, чем Михаил Андреевич, имела необходимостьзаботиться о своей родословной. Сидельце в лавках, купцы разной степени идостоинства — вот родня ее со стороны отца, Федора Тимофеевича Нечаева. Люди,не чуждые просвещения — от корректора московской синодальной типографии доученого-медика, профессора московского университета — со стороны матери (Котельницкой). Таков круг, принявший в себя безродного, нодостигшего известного положения зятя.

В Достоевском как бы слились все эти линии: западнорусская — стародворянская, украинская — духовная и, наконец, московская — купеческаяинтеллигентная.

По-гречески «Федор» означает «дарбожий»: соблазнительно предположить, что те, кто нарек так сынаштаб-лекаря, вкладывали в это имя некоторый пророческий смысл. Дело, однако,обстояло гораздо проще. Крестным отцом младенца стал его дед — «московскийкупец» Федор Тимофеевич Нечаев, ему то, полагаем, и было оказано уважение.

Семейство штаб-лекаря жительствует в левом флигеле больницы.Впрочем, сын Федор родился в правом (затем семья переезжает). Этонепредусмотренная деталь (хотя, если вдуматься, вполне законная в такомдвоящемся сюжете) внесет позднее известную путаницу в топографические расчеты достоевсковедов. Ибо все здесь зависит от точки зрения.Итак, отец Достоевского был штаб-лекарем. Он знал, куда определить сыновей:потребная государству специальность обеспечивала верный кусок хлеба. Ониприбыли в Петербург в мае 1837 года. Экзамены, увы, начинались осенью. Поместивнедорослей в подготовительный пансион капитана К.Ф. Костомарова, папенька состесненным сердцем отбыл в первопрестольную.

Он тревожился не напрасно. Училищные лекари признаютздоровье старшего сына недостаточным. Расставшись с братом Федором, МихаилМихайлович определился инженерным юнкером в Ревель.Что же касается самого Федора, то его хотя и примут, но отнюдь не на обещаннуюранее казенную вакансию: только 950 рублей, внесенные попечительнымимосковскими родственниками, обеспечат его карьеру. Он поступает сразу в третийкласс, минуя Сибирь — так на училищном жаргоне зовется младший, четвертыйкласс. Однако, чему быть, того, как говорится, не миновать… Как некогда отец, он остается один — в незнакомом городе,без связей и знакомств, скованный жесткими требованиями воинской дисциплины.Его душевная жизнь, его духовные вожделения, не имеют ничего общего синтересами нелюбимой и поглотившей лучшие его годы профессией. Однако ни разуне пожалуется он на судьбу и не оспорит родительский выбор: кесарю отдаетсякесарево.

Но и богу отдается богово. В письмах к единственному своемуповеренному — «брату и другу» Мишеньке, вэтих юношески чистых и порой экзальтированных посланиях поддерживается совсеминой градус, нежели в почтительной и чуть-чуть принужденной переписке спапенькой. С братом обсуждаются такие материи, обращение к которым показалосьбы папеньке (и без того уже недовольному "стихокрапанием"старшего из сыновей) пустым и ненужным.

«Мне кажется, что мир наш — чистилище духов небесных,отуманенных грешною мыслию», — эту нехитрую сентенцию могли бы, пожалуй,изречь иные их их меланхоличных сверстников. Однако вследующей фразе: «Мне кажется мир принял значение отрицательное и извысокой изящной духовности вышла сатира», — рождается звук: он то изаставляет пристальнее вглядеться в шестнадцатилетнего автора. Вглядимся же:«довольно кругленький, полненький светлый блондин с лицом округленным ислегка вздернутым носом…» — это ранний «благополучный» портрет,набросанный доктором Ризенкампфом, мало согласуется сболее поздними изображениями. Очевидно, с годами юношеская припухлостьисчезнет, как исчезнет и многое другое. По словам Трутовского,герой был весьма худощав, цвет лица имел бледный, глаза впалые, «но взглядпроницательный и глубокий». Он не добивался лидерства, не ласкался кначальству и не искал себе преимуществ. Внешне сдержанный и  не обладавший столь ценимыми между подростковдостоинствами, как физическая ловкость, неутомимость в забавах или скажем,наличие нескудеющего притока родительскихассигнований, он, тем не менее, сумел отстоять свое особое место в этомраспаленном, сдавленном страстями сонмище — заводил и тихонь,наместников и сквернословов, циников и идеалистов. Впрочем, он предпочитаетидеалистов.

3<span Times New Roman"">     

Смерть отца – одно из самых темных мест в биографии сына.Сам Достоевский не обмолвился об этом ни словом, ни прямо – в дошедших до настекстах, ни косвенно – в передаче воспоминаний. Официальная версия гласила, чтовладелец Чермашни и Дарового умер скоропостижно – отвнезапно поразившего его апоплексического удара. Это случилось 6 июня 1839 г.Труп почти двое суток пролежал в поле, пока явившийся из Каширы лекарьформальным образом не удостоверил факт смерти.

О том, что Михаил Андреевич не умер естественной смертью, абыл убит своими крепостными, впервые поведала миру Любовь Федоровна. Знаянаклонность мемуаристки к вымыслам и преувеличениям, можно было бы отнестись кее словам скептически. Если бы не опрошенные на сей предмет крестьяне, которыев 1925 году, то есть через 86 лет после самого события, почти единодушноподтвердили, что их деды и прадеды повинны в насильственной смерти барина, идаже назвали имена убийц. Кроме того, в 1930 году вышли в свет воспоминанияАндрея Михайловича, где младший брат Достоевского как нечто, не подлежащеесомнению, излагает ту же историю.

Известно, что смерть отца произвела на семнадцатилетнегоподростка неизгладимое впечатление. Высказывались намеки, что именно этоизвестие вызвало у него первый приступ эпилепсии. «Мне кажется совершенноневозможным говорить о гении Достоевского, не произнося слова “преступление”», — понизив голос, замечает Томас Манн,- «…Нет сомнений, что подсознание и даже сознание этого художника-титана былопостоянно отягощено тяжким чувством вины, преступности, и что чувство этоотнюдь не было только ипохондрией». О, разумеется, автор статьи «Достоевский –но в меру» имеет в виду признание полубезумного Ивана Карамазова: «Кто нежелает смерти отца?..» И впрямь: уж не посещали ли творца «Карамазовых» схожиечувства?

Существовало еще одно обстоятельство, не могшее не тяготитьего душу. Среди убийц Достоевского-старшего,наверняка, находились люди, которых Достоевский-младший знал с самого детства.Тот же мужик Марей, ободривший некогда напуганное «волком» дитя, имел шанс бытьзаодно с теми, кто отправил в лучший мир отца ребенка – тем более, что средиубийц наличествовали члены семьи Марка Ефремова (то бишь Марея).

Не потому ли мужик Марей вспоминается рассказчику именно накаторге, он мог оказаться соседом по нарам.

В планы убийц, если верить молве, посвящен и кучер Давид –фигура, на наш взгляд, загадочная. Давид был крепостным отца и служил у негоеще задолго до женитьбы последнего. Это обстоятельство не может не вызватьнекоторого недоумения, поскольку не вполне ясно, каким образом, МихаилАндреевич, еще не будучи дворянином, исхитрился сделаться владельцем крепостныхдуш. Давид не принадлежал у барски крестьянам: для жителей Дарового, он, таксказать,  человек со стороны. Немалоусилий, очевидно, понадобилось убийцам, чтобы «подготовить» или, по меньшеймере, нейтрализовать старого слугу. Может, его просто-напросто припугнули?Дошедшие до нас толки о безуспешной попытке кучера в последний момент отклонитьбарина от роковой поездки в Чермашню выглядят нестоль фантастично.

В «Братьях Карамазовых» Смердяковговорит Ивану: « А все через эту самую Чермашню-с…Если б остались, то тогда ничего бы не произошло…»

В сознании Достоевского поездка в Чермашню– знак смертельной опасности, синоним предательства, метафора смерти.

Первые письменные сообщения о смерти отца – те, которыеДостоевский должен был получить из Москвы или Дарового, до нас не дошли. Да ивряд ли они содержали всю информацию: такие вещи не доверяются почте. Итак,никаких частных свидетельств, относящихся к 1939 году, практически несуществует. С другой стороны, наличествуют солидные, скрепленные официальнымиподписями документы, чей почтенный архивный возраст не может не внушитьневольного уважения.

Разумеется, смерть отца произвела огромный перелом всознании Федора Михайловича. Она сильно повлияла на его мировоззрение, и,возможно, даже на психику. Факт смерти отца в жизни Достоевского отразился и втворчестве Федора Михайловича.

Еще одно обстоятельство, которое не могло не повлиять натворчество Достоевского, в частности на создание бедных «униженных иоскорбленных» людей и «преступного» Петербурга, — это проблема бедственного«существования» писателя.

Почти все письма Достоевского наполнены просьбами о деньгахили предположениями о том, где бы их раздобыть. Он желает казаться оборотистыми тертым; на самом деле — он беспечен, непрактичен и прост. Он постоянножалуется на бедность, однако способен в один вечер спустить присланную опекуноми рассчитанную на довольно продолжительный срок сумму. Его собственный денщикпочти открыто обкрадывает его; он проигрывает последнее, делает долги ипоминутно оказывается в затруднительном положении.

Вернулись в Петербург в сентябре 1843 года, доктор Ризенкампф застал Федора Михайловича без копейки,кормящимся молоком и хлебом, да и то в долг из лавочки. «Федор Михайлович», — говорит он, — «принадлежал к тем личностям, около которых живется всем хорошо,но которые сами постоянно нуждаются. Его обкрадывали немилосердно, но, при всейсвоей доверчивости и доброте, он не хотел вникать в дело и обличать прислугу иее приживалок, пользовавшихся его беспечностью». Само сожительство с докторомчуть было не обратилось для Достоевского в постоянный источник новых расходов.Каждого бедняка, приходившего к доктору за советом, он готов был принять какдорого гостя. «Принявшись за описание быта бедных людей», — говорил он как бы воправдание, — «я рад случаю ближе познакомиться с пролетариатом столицы». Напроверку, однако же, оказалось, что громадные счёты, подававшиеся в концемесяца даже одним булочником, зависят не столько от подобного гостеприимстваФедора Михайловича, сколько от того, что его денщик Семен, находясь в интимныхотношениях с прачкой, прокармливал не только ее, но и всю ее семью и целую компаниюее друзей за счет своего барина. Мало того: вскоре раскрылась и подобная жепричина быстрого таяния белья, ремонтировавшегося каждые три месяца.Достоевскому так нравилась благодушная физиономия его денщика Семена, что навсе предостережения от его долгих рук он преспокойно отвечал: «пусть себеворует; не разорюсь я от этого». На самом же деле он положительно разорялся ивходил в долги.

Это обстоятельство тоже сильно повлияло на психикуДостоевского, вследствие чего он изображал Петербург «преступным» городом, вкотором обитают люди, находящиеся в безысходности. Такую бедность пережил и самавтор романов о «бедных людях».

4<span Times New Roman"">     

«В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер одинмолодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке; на улицу и медленно, как бы в нерешительностиотправился к К-ну мосту».

Из следующих абзацев читатель улавливал, что делопроисходило в Петербурге, вблизи Сенной площади. И если он был петербуржцем, онбез особого труда мог догадаться, что молодой человек идет по Столярномупереулку к Копушкину мосту через Екатерининский канал(или, по-тогдашнему, «канаву»). И когда дальше рассказывалось о том, как,пройдя «ровно семьсот тридцать шагов», молодой человек «подошел к преогромнейшему дому, выходившему первой стеной на канаву,а другою – на улицу», читатель понимал, что речь идет о садовой улице.Современный писатель рассказывает, как он в наши дни бродил по переулкам, гдепроисходит действие «Преступление и наказание», держа в руках роман какпутеводитель.

Мы знаем великолепный Петербург, воспетый в торжественных ибессмертных стихах Пушкина. И Пушкин уже провидел социальные контрасты,терзавшие Северную Пальмиру. Однако Пушкин еще не придавал теневой сторонеблистательной столицы империи первостепенного значения. Достоевский произвелполный переворот в психологии восприятия и художественного изображенияПетербурга. Он вспоминает о дворцах, башнях и садах пышной столицы только длятого, чтобы сильней оттенить бедность и страдания, зависть и ропот нищегоПетербурга.

Раскольников, еще до убийства, забрел однажды из районаСенной, где он жил, на Острова. «Тут не было ни духоты, ни вони, нираспивочных.  Но скоро и эти новые,приятные ощущения перешли в болезненные и раздражающие. Иногда оностанавливался перед какой-нибудь изукрашенной в зелени дачей, смотрел вограду, видел вдали, на балконах и террасах, разряженных женщин и бегающих всаду детей. Особенно занимали его цветы; он на них всего дольше смотрел. Встречалисьему тоже пышные коляски, наездники и наездницы… он остановился и пересчиталсвои деньги: оказалось около тридцати копеек… проходя мимо одного съестногозаведения, вроде харчевни… он выпил рюмку водки и съел с какою-то начинкойпирог…»

Два мира, разделенные пропастью, но неразрывно связанныедруг с другом.

Пристально и неотрывно вглядывался Достоевский в улицы,переулки, дома, кабаки, притоны мещанского и просто нищего Петербурга, с ихжалким людом, с их горестной участью. Подлинную сущность города он видел не в еговнешности, а в социальных контрастах, динамичных и трагических, перетиравших в ветошкулюбого, попадавшего в их страшные вальцы.

Великолепный Петербург был рядом, но Раскольников видел еготолько мельком, как заманчивый мираж в пустыне, сам он не мог выбиться издухоты, толкотни, вони, «столь известной каждому петербуржцу, не имеющемувозможности нанять дачу». Смрадные распивочные, оборванные пьяные, озабоченный,спешащий народ, серый отвратительный и грустный колорит улиц рождали в нем«чувство глубочайшего омерзения».

В романе «Преступление и наказание» мы попадаем на черныелестницы, облитые помоями, во дворы – колодцы, напоминающие душегубка, в городоблупленных стен, невыносимой духоты и зловония. Это город, где невозможнооставаться здоровым, бодрым, полным сил. Он душит и давит. Он – соучастникпреступлений, тот, кто порождает в душе человека бредовые идеи и теории.

Для Достоевского Петербург – мёртвый город, насилие надприродой. Медный всадник посреди болота. В нем причудливым образом сплелисьэлементы европейской и российской цивилизаций. Он полон парадоксов ифантастики.

Петербург Достоевского – среда, в которой уживаютсямногочисленные слои общества: ростовщики, бедняки, студенты, интеллигенция,богачи и аристократы. Для каждого из них – город видится по-разному: кому-топразднично и весело, кому-то серо и безысходно.

Человек в Петербурге одинок. Как говорит Николка,в нем есть все, кроме отца и матери. Не случайно важнейшим словом в описаниигорода и состояния героев становится слово «душно». В Петербурге нет покоя душечеловека. Нигде не теплоты человеческого общения, домашнего уюта. Несчастьеобитает в Петербурге, ломает судьбу героев, приводит их к предельному отчаянию.Не случайно действие романа отнесено к городу белых ночей, особеннорасполагающих к снам наяву. Именно сном кажется автору эта неестественная,призрачная жизнь столицы, так разительно не похожая на норму человеческогобытия.

Образ Петербурга прочно ассоциируется в русской литературе сжелтым цветом. Правда, это стало вполне очевидно уже после Достоевского, впоэзии XX века. Такстроки «петербургских» стихов Блока: «В эти желтые дни меж домами мывстретимся…», «И на желтой заре фонари…»; Анненского:«Желтый пар петербургской зимы…», «И Нева буро-желтого цвета…»; Мандельштама:«…к зловещему дегтю подмешали желток…».

Вероятно, и в романе Достоевского обилие «желтого» как-тосвязано с самим ощущением Петербурга, его общего колорита.

Желтый цвет – основной «цвет» романа. В квартирестарухи-процентщицы комната «с желтыми обоями», мебель из «желтого дерева»,картинки «в желтых рамках». Даже во сне, когда Раскольников как бы повторяетубийство, ему бросается в глаза «желтый диван» в комнате старухи. Само лицогероя после болезни становится «бледно-желтым». «Желтое» лицо и у Мармеладова. На Петровском острове «ярко-желтые» домики.Этот перечень можно бы продолжать и дальше. Желтый – это как бы цвет того мира,того пространства, где было задумано и совершено преступление.

В Петербурге Гоголя есть те же «серые, желтые игрязно-зеленые дома», с их угрюмостью. Но описание Достоевского не такбезысходно: в этом мрачном городе мелькнет хоть «один луч света». В душе герояи писателя мечта о городе прекрасном, созданном для счастья людей. Об этомдумает Раскольников, идя на убийство: «…он даже очень было занялся мыслию обустройстве высоких фонтанов и о том, как бы они хорошо освежали воздух на всехплощадях». Так входит в роман тема города и человека.

Достоевский – писатель-гуманист, он протестует противсуществования губительного зла. Человек и его душа, умеющая радоваться тому,что на мгновение («улица вдруг блеснет»), фантастика, контрасты – вот ПетербургДостоевского.

Образ Петербурга в романе символичен. Он является, с однойстороны, социальным фоном, на котором разворачиваются события романа, с другой– является сам действующим лицом, соучастником страшного поступка Раскольникова, а также иего раскаяния, возвращения в мир людей.

«Чрезвычайноепотрясение»

Величина Достоевского-художника обусловлена, в частности,тем, что он с поразительной остротой и глубиной осознавая всю грандиозность идалеко идущие последствия той исторической ломки, которая началась в России в 60-х годах XIX века. Он чувствовал, что надвигаютсяпо размаху социальные, технические, идейные и нравственные перевороты, которыедействительно и произошло уже после его смерти, в XX веке.

И главное здесь вовсе не в прямых «пророчествах» ипредсказаниях будущих событий (хотя и их можно найти Достоевского), а внеобычайно ясном и углубленном видении тогдашних, современных Достоевскомупроцессов и фактов, в которых выражалась подготовка и нарастание грядущеговсемирно-исторического переворота.

Достоевский вполне определенно говорил о том, что всовременном ему обществе господствует «чрезвычайное экономическое инравственное потрясение: …Прежний мир, прежний порядок… отошел безвозвратно…Все переходное, все шатающееся». Вскоре после окончания «Преступления инаказания» он писал: «Порассказывать толково то, чтомы все, русские, пережили в последние десять лет в нашем духовном развитии – даразве не закричат… что это фантазия!».

Конечно, это «чрезвычайное потрясение» только лишь началосьв эпоху, когда Достоевский создавал «Преступление и наказание», и лишь наиболеечуткие и проницательные люди могли предвидеть его последствия.

Те процессы и факты, которые поставил в центр вниманияДостоевский, многим его современникам представлялись всего лишь случайными иисключительными явлениями, не воплощавшими в себя существа историческогоразвития. И само отражение этих явлений в романе Достоевского многиерассматривали именно как «фантазию» или в лучшем случае как опыт изображенияпатологических и уникальных характеров и ситуаций.

Стремясь схватить существо «чрезвычайного потрясения»,обусловленного начавшимся переходом к новому состоянию мира, Достоевскийобращается к конкретным жизненным фактам - втом числе к тем, которыеповседневно отражаютсянастраницах газет. В самом начале работы над «Преступлением и наказанием» онписал, объясняя реальные истоки своего замысла: «Есть… много следов в нашихгазетах о необыкновенной шатости понятий, подвигающихна ужасные дела».

Исходя из этих «фактов действительной жизни», Достоевский исоздал «переступающих» нормы людей – и весь преступный мир романа, преступныйПетербург. «Я смутно предчувствовал всю мою будущность в эти смертельные тричаса нашего въезда…» Он смотрит на город своей судьбы, на глухую ивеличественную панораму надвигающейся столицы: кажется, никогда еще невозникало у него подобного чувства – такого грозного ощущения грядущей беды,такого мучительного сомнения в неотменности выбора:«Весь этот спектакль решительно не стоит свечей».

5<span Times New Roman"">     

Для Достоевского Петербург с самого начала был и навсегдаостался «самым фантастическим городом с самой фантастической историей», «самымотвлеченным и умышленным городом на всем земном шаре». Об этом сказано в«Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863) и в «Записках из подполья»(1864). Как это было у Гоголя, фантастика и «умышленность» Петербурга, такостро почувствованные Достоевским, существовали в его видениях и прозрениях несами по себе, а в единстве с «тускло прозаическим и обыкновенным, чтобы несказать: до невероятности пошлым». Таким мы видим Петербург уже в самых ранниххудожественных произведениях Достоевского. Несчастный Макар Девушкин из «Бедныхлюдей», робкий  и великодушный, с тяжкогопохмелья стремительно бродит по Фонтанке и Гороховой, «чтобы как-нибудьосвежиться», и наблюдает резко контрастные сцены столичного быта, на который,при всей их будничности, тем не менее лежит печать чего-то странного,необыкновенного.

Эти картины еще сильно отдают Гоголем, но как все меняетсяуже в «Двойнике», снабженном и подзаголовком: «Петербургская поэма». Вот вещьединственная в своем роде, подвергшаяся, как только она появилась, близорукомуосуждению, да и доныне, пожалуй, не разъясненная в должной мере.

Здесь уже безраздельно господствует двуединая стихия«пошло-фантастического», и сам замученный галлюцинациями пошлейший ЯковПетрович Голядкин, с его нелепыми повадками и ужимками,с его горячкой и смятением, есть ничто иное, как исчадие такого же горячечного,фантасмагорического, ненадежного и внушающего неописуемый страх Петербурга. Вотровно в полночь, когда бьют часы, выбегает господин Голядкин«вне себя» все на ту же набережную Фонтанки возле самого Измайловскогомоста (участок города для дальнейшего дотошного описания выбран безошибочно!) –и словно растворяется в ненастной петербургской ночи. А ночь в самом деле былаужасная – «ноябрьская, мокрая, туманная, дождливая, снежливая,чреватая флюсами, насморками, лихорадками, жабами, горячками всевозможных родови сортов, одним словом всеми дарами петербургского ноября. Ветер выл вопустелых улицах, вздымая выше колец черную воду Фонтанки и задорно потрагиваятощие фонари набережной, которые в свою очередь вторили его завываниямтоненьким, пронзительным скрипом, что составляло бесконечный, писклявый,дребезжащий концерт, весьма знакомый каждому петербургскому жителю».

Петербург Достоевского – это прежде всего город, связанный страгическими судьбами его героев. «В атмосфере туманов этого призрачногогорода» зарождаются безумные мысли, созревают замыслы преступлений, в которыхпреступаются границы человеческой природы. Все сконцентрировано и сгущеновокруг человека, «оторвавшихся от божественных первооснов». Попадая в ПетербургДостоевского, читатель оказывается в очень необычном духовном пространстве,несколько напоминающим гоголевский и некрасовскийгород, но еще более жестокий, фантастический и реальный одновременно.Распивочные, трактиры, трущобы, полицейские конторы, Сенная и Калава, убогие, темные комнаты, квартиры ростовщиков,черные лестницы, облитые помоями – вот фон, на котором развязываются конфликтыи трагедии «самого петербургского» романа Достоевского – «Преступление и наказание».Многие блуждания главных героев происходят на закате (мотив заходящего солнца).Это странная, призрачная пора, грань дня и ночи, самое болезненное время сутокв Петербурге.

Ф.М. Достоевский считал, что большой город – дьявольскоесоздание цивилизации – имеет на душу человека пагубное влияние. Настойчиво иподробно писатель исследует в романе закоулки и грязные улицы, их мерзость и смрад, запыленный городской камень, откоторого нигде нет спасения. Это неживая материя, которая подавляет, порабощаетчеловека, задыхающихся в этих каменных бесчувственных громадах. «Город –трагическая судьба человека. Город Петербург, который так изумительночувствовал и описывал Достоевский, есть призрак, порожденный человеком в егоотщепенстве и скитальничестве». Живя в Петербурге,Достоевский внимательно всматривался в окружающую его действительность. Столицаниколаевской империи предстала перед ним со всеми  своими контрастами и противоречиями. Многоеему показалось странным и непонятным. «Еще с детства, затерянный, заброшенный вПетербурге, я как-то все боялся его. Петербург, не знаю почему, для меня всегдаказался какой-то тайной». И в эту тайну хотелось проникнуть, понять, как и чемживут жители громадного города – и в первую очередь обитатели нищих кварталов.Все чаще задумывался Д. над участью бедных и обездоленных людей, и у неговозникало страстное желание рассказать о их жизни.

6<span Times New Roman"">      Достоевского после ссылки (образ Иисуса Христа)

При каждом упоминании Белинским Иисуса Христа у будущегоавтора «Карамазовых» мгновенно менялось лицо – «точнее заплакать хочет…»Учитель бил в самую уязвимую точку. Его собеседник мог простить ему многое; могдаже понять необходимость «бунта». Но Белинский, как бы дразня «чуть неплачущего Достоевского, употребляя крепкое словцо (оно, как помним,наличествовало в последней строфе «Послания», однако применительно ко Христу неимело ни малейших шансов появиться в печати). Это было непереносимо и черезмного лет вспоминалось как тяжелое личное оскорбление.

«Дитя неверия и сомнения», убежденный, что он останетсятаковым «даже… до гробовой крышки», Достоевский, тем не менее, «сложил в себесимвол веры». Ему удается пронести эту веру через «горнило сомнений», кажется,излюбленный им образ лишь закалился в его всепожирающем пламени.

В 1854 году, выйдя с каторги, он напишет Н.Д. Фонвизиной,что если б ему доказали, «что Христос вне истины, и действительно было бы, чтоистина вне Христа», то ему «лучше хотелось бы оставаться со Христосом,нежели с истиной».

Достоевский допускает (пусть теоретически), что истина(которая есть выражение высшей справедливости) может оказаться вне Христа:например, если «арифметика» автоматически докажет, что дело обстоит именно так.Но в таком случае сам Христос как бы оказывается вне Бога (вернее, вне «арифметики»,тождественной в данном случае мировому смыслу) И Достоевский предпочитаетоставаться «со Христосом», если вдруг сама истина несовпадет с идеалом красоты. Это тоже своего рода бунт: остаться с человечностьи добром, если «истина» по каким-либо причинам окажется античеловечнойи недоброй. Годы, проведенные на каторге и солдатской службе, серьезноотразились на мировоззрении Достоевского. Он разочаровался в утопическомсоциализме, у него складывается новая система общественно-политических иэтических взглядов, получившая название «почвенничества» и представляющая собойвариант христианского социализма. По его мнению, современное состояниеобщества, называемое цивилизацией, является болезненным, так как приводит кобожествлению человеком самого себя, разрушая живые связи между людьми. Утратавысших духовных ценностей, каковыми выступают ценности христианства, неизбежновлечет за собой создание ложных кумиров, которым начинает поклоняться человек.Атеистический индивидуализм, по мысли Достоевского, может привести человечествок катастрофическому концу. Но у человечества есть вечный идеал, воплощенный вличности Иисуса Христа, к которому человек будет постепенно приближаться помере своего развития. Идею разумного и гармонического общества социалисты, каксчитает Достоевский, взяли в христианстве, но наметили ложный путь ееосуществления. Идеал – это привнесение своего «я» в пользу другого посредствомлюбви. Стремление к этому идеалу – нравственный закон, неисполнение которогозаставляет человека страдат

еще рефераты
Еще работы по литературе, лингвистике