Реферат: И. А. Бунин и его проза

«Моя писательская жизнь,—вспоминал ИванАлексеевич Бунин,—… началась, должно быть, в тот бесконечно давний день внашей деревенской усадьбе в Орловской губернии, когда я, мальчик лет восьми,вдруг почувствовал горячее, беспокойное желание немед­ленно сочинить что-товроде стихов или сказки». Такое желание вызвала у него случайная картинка вкнижке, изображавшая горы, водопад и странного карлика-уродца на первом плане,—и маленького Ваню «охватило вдруг поэтическим волнением».

Это поэтическое волнение приходило кБунину в течение всей его писательской жизни всегда неожиданно; поводом обычнослужило какое-нибудь мелькнувшее воспоминание, образ, слово...

Когда началась бунинская проза? Оченьрано, с детских дневнич­ков, где мальчик записывал свои переживания, впечатленияи в первую очередь пытался выразить свое повышенное ощущение приро­ды и жизни,которым был наделен с рождения. Вот одна такая запись;

Бунинупятнадцать лет:

«… я погасил свечу и лег. Полная лунасветила в окно, ночь была морозная, судя по узорам окна. Мягкий бледный светлуны заглядывал в окно и ложился бледной полосой на полу. Тишина была немая. Явсе еще не спал… Порой на луну, должно быть, набегали облачка, и в комнатестановилось темней. В памяти у меня пробегало прошлое. Почему-то мне вдругвспомнилась давно, давно, когда я еще был лет пяти, ночь летняя, свежая илунная… Я был тогда в саду… И снова все перемешалось… Я глядел в угол.Луна по-прежнему бросала свой мягкий свет… Вдруг все изменилось, я встал иогляделся: я лежу на траве в саду у нас в Озерках. Вечер. Пруд дымится…Солнце сквозит меж листвою последними лучами. Прохладно. Тихо. На деревнетолько где-то слышно плачет ребенок и далеко несется по заре, словноколокольчик, голос его...»

Бунин вырос в тиши-и глуши российскогозахолустья,—и это обстоятельство немало повлияло на склад его характера италанта. Детство его прошло в обедневшем поместье Орловской губернии. Непроучившись в Елецкой гимназии и четырех лет, Ваня был взят домой, где егообразование осуществил старший брат Юлий; особое внимание он уделил литературе,языкам и истории, а с точными науками ознакомил лишь в общих чертах. Ум ИванаБунина плохо восприни­мал абстрактные науки; Иван Алексеевич принадлежал к темнатурам, в которые талант был вложен, говоря его же словами, «божьей милостью,а не человеческим хотением, измышлением или выучкой».

В характере Вани Бунина слилисьпротивоположные друг другу родительские черты. Еге-шецг-Алексей Николаевич, былчеловек открытый, широкий, с чертами талантливой, артистической натуры,беззаботный, обаятельный в своей вспыльчивости и отходчивости. Помни, нетбольшей беды, чем печаль»,—говорил он сыну. И еще:

«Все на свете проходит и не стоит слез».Разоряющийся, а под конец промотавший последнее, «мелкопоместный» Алексей НиколаевичБунин олицетворял собой» тип сходящего на нет русского помещика. представителяуплывающей в прошлое России. Мать Бунина, Людми­ла Александровна, урожденнаяЧубарова, тоже была типична для своего времени и среды. Это была женщина тихаяи печальная, с «грустной поэтической душой» и с обостренной чувствительностью;ее ввергало в страдание происходящее вокруг,—а к тому основания были. ИванАлексеевич горячо ее любил и после ее кончины так глубоко запрятал память оней, что до конца своей жизни ни с кем не говорил о ней вслух.

«Я рос одиноко… без сверстников, вюности их тоже не имел, да и не мог иметь: прохождения обычных путейюности—гимназии, университета,—мне было не дано… я нигде не учился, никакойсреды не знал»,—с. грустью вспоминал писатель.

«Среда», конечно, была, только особая,не «своя», не людей его круга. Среда была деревенская: ребятишки-пастушата; «совсеми он был на равной ноге», «бывая запросто в их избах», как пишетВ.Н.Муромцева-Бунина. Деревенские ребята, молодежь, стари­ки—всех наблюдалбудущий писатель, и когда принимался изобра­жать их, то каждому дарил частицусамого себя, к каждому подходил «изнутри». В двадцать лет он написалпронзительный рассказ о старой, никому не нужной Федосевне, которую выгоняет издома родная дочь, и несчастная старуха умирает на дороге. Ничегомелодраматического, преувеличенного здесь нет; все просто, даже • обыденно всвоем кошмаре. Все буднично, обычно и в не менее страшном рассказе «Танька»—омаленькой девочке, которая идет на улицу «погулять», чтобы не просить у матери«картошек», которых нет в пустой, голодной избе. И вновь о стариках пишет юныйБунин; вот карауль­щик Кукушка, ставший совсем никчемным, бессильным изамерзший в лесу; или Кастрюк, страдающий оттого, что оказался не у дел, а емутак хочется общаться, помогать своим… Можно только поражаться, откуда уБунина, молодого, жаждущего жизни человека, бралось такое понимание, такоесопереживание старости. Но не только это: с удивительной точностью он ужетогда, в первых рассказах, сумел воссоздать живую, образную крестьянскую речь,не выдумывая, не изобретая ее, а списав «с натуры», например: «У меня, брат, никрова, ни дома, пробираюсь бережками и лужками, рубежами и межами, да позадворкам—и ничего себе». Так говорит странник в рассказе «Танька».

«Всякая натура «входила» в меня,конечно, всю жизнь и очень сильно,—вспоминал Бунин много летспустя.—Разумеется, я иногда кое-что записывал в свои дневники—и погоду, ипейзажи, и людей, и народный и всяческий другой язык...» Однако он настаивалпри этом, что все его произведения, за редким исключением,—«сплошная выдумка» ичто это—главное. И так было всегда. Речь, понятно, не идет о бессюжетныхлирических очерках. Но там, где Бунин дает вымышленных лиц, сюжет всегда«выдуман».

В своей прозе Бунин уже смолоду весьмаразнообразен. Его рассказы написаны на самые разные темы и «населены» самымиразличными людьми. Вот провинциальный учитель Турбин, близкий одновременно и кчеховским и к купринским персонажам,—человек, погибающий в глуши и безлюдье.Или самодовольные и пошлые «дачники», среди которых похож на человека лишьодин, прямодуш­ный и чудаковатый «толстовец» Каменский («На даче»)…Бунин  возвращается мыслью к впечатлениямдетства («В деревне», «Дале­кое»), пишет о любви неразделенной и мучительной(«Без роду-племени») и взаимной и прекрасной («Осенью»), трагической («Ма­ленькийроман»).

Такое многообразие порождено богатымижизненными впечатле­ниями, сменившими монотонность и однообразие первых двухдесяти­летий жизни Бунина. Юношей он покидает «отчий дом», и начинается егоскитальческая жизнь. Словно какое-то беспокойство толкает его вдевяностые—девятисогые годы к бесконечным перемещениям. Орел—г Харьков—Елец —Харьков — Смоленск — Москва и т. д. Работа в газете «Орловский вестник»; выходпервой книги стихов;

встреча с Л.Н.Толстым; увлечениетолстовством; любовь к В.В.Па­щенко, длившаяся четыре года; опять скитания;женитьба; рождение сына; через два года разрыв; в тридцать лет первоепутешествие за границу (в Европу); дружба с Чеховым; снова путешествие заграницу;

и опять калейдоскоп: Москва — Одесса—Москва — деревня — Петербург—Москва… Смерть сына; встреча с будущей женой.Верой Николаевной Муромцевой; участие в горьковском издательстве «Зна­ние»;знакомство, потом дружба с Горьким; литературные «среды» Н.Д.Телешова; третье,затем четвертое путешествие за границу. (Но деревню не забывал никогда: хотя быраз в году, но непременно бывал в своих старых краях.)

Бунин теперь поистине «и жить торопится,и чувствовать спешит». Он не выносит серых, однообразных, томительных будней«бессвязной и бессмысленной жизни», которые суждено влачить русскому «мелко­поместному»обитателю разоряющегося «дворянского гнезда». Бунин исследует русскуюдействительность, крестьянскую и помещичью жизнь; он видит то, чего никто, всущности, до него не замечал:

сходства как образа жизни, так ихарактеров мужика и барина. «Меня занимает… душа русского человека в глубокомсмысле, изображение черт психики славянина»,—говорит он.

В своей знаменитой повести «Деревня»,снискавшей ему славу писателя,—произведении, подготовленном многими предыдущимирассказами, Бунин рисует безумную русскую действительность, порож­дающую стольпричудливую в своих контрастах русскую душу;

писатель мучается вопросом: откуда вчеловеке два начала—добра и зла? «Есть два типа в народе,—пишет он немногопозднее.—В одном преобладает Русь, в другом есть страшная переменчивость настро­ений,обликов, «шаткость», как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: «изнас, как из дерева,—и дубина, и икона,—в зависимости от обстоятельств, от того,кто это дерево обрабатывает...» В «Деревне» Бунин дает страшную хроникубессмысленной и загубленной жизни братьев Красовых и их окружения. Виноваты, поего мнению, все, всё вместе: и вековая отсталость России, и русская непроходимаялень, привычка к дикости. «Какая это старая русская болезнь, это томление, этаскука, эта разбалованность,— вечная надежда, что придет какая-то лягушка сволшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко иперекинуть с руки на руку колечко! Это род нервной болезни...»—напишет онпозже. С видимостью бесстрастия, так сказать, сгущенно-реалистически, вчеканной, строгой речи живо­писует он безумную, мрачную, неизбывную российскуюдействитель­ность. Страстность его повести не в рассуждениях, не в попыткахчто-то объяснить, а в боли, звучащей в каждом слове, боли за крестьянскуюРоссию, которая дошла до крайней степени падения^_ материального инравственного. 

  Начатое в «Деревне» исследование уродств российской жизни и бездн русскойдуши продолжено было в повести «Суходол». В ней показаны кровные и тайные узы,«незаконно» связывающие дворовых и господ: ведь все, в сущности, родственники вСуходоле. Бунин говорит об упадке, вырождении, одичании помещичьей жизни, ненор­мальностиее. Быт Суходола, уродливый, дикий, праздный и расхля­банный, мог располагатьтолько к безумию,— и в той или в иной мере каждый герой повести душевнонеполноценен. Бунин не навязывает эту мысль, она напрашивается сама. Россиябольна, утверждает автор, ибо один такой Суходол—уже гнойная язва. По словамГорького, высоко оценившего повесть, «Суходол»—«это одна из самых жуткихрусских книг». Это произведение о сокрушительных страстях, скры­тых и явных,безгрешных и порочных, никогда не поддающихся рассудку и всегда разбивающихжизни—дворовой девушки Натальи, «барышни» тети Тони, незаконного барскогоотпрыска—Герваськи, дедушки Петра Кириллыча. «Любовь в Суходоле необычна была.Необычна была и ненависть».

«Деревня» и «Суходол» открыли собою рядсильнейших произве­дений Бунина десятых годов, «резко рисовавших,— как онвыразился позднее,—русскую душу, ее своеобразные сплетения, ее светлые итемные, но почти всегда трагические основы». Человек—загадочен, убежденписатель, характер его—непостижим.

По-разному относится Бунин к своимгероям, но бесспорно одно: к слабым, обездоленным, неприкаянным он испытываетвеликое сочув­ствие и расположение—будь то маленькая голодная Танька (одно­именныйрассказ) или красивый и сильный деревенский «молодец» Захар Воробьев, которыйпогиб по собственной вине, «на спор» с глупыми мужиками («Захар Воробьев»).Отсюда двоякое чувство Бунина, пронизывающее многие его рассказы: жалость исимпатия к безвинно страдающим и ненависть к нелепостям и уродствам русскойжизни, которая эти страдания порождает («Веселый двор», «Свер­чок»).

Интересно, что Бунина, человека отприроды очень ясного и гармоничного, в десятые годы—время расцвета его сил италанта, и вдобавок самые, пожалуй, счастливые,—что именно в эти годы еговлекут человеческие и жизненные аномалии. Его любви, жадности и любопытства кжизни хватает и на то, чтобы заглянуть в самые жуткие ее закоулки. Он следуетза караульщиком Ермилом в дикую зимнюю лесную глушь и в дебри его затравленнойи жестокой души («Ермил»). Он приглашает читателя полюбоваться чудовищной сыройполузем­лянкой, битком набитой многолюдным семейством Лукьяна Степано­ва—фантастическибогатого и не менее фантастически скупого дере­венского мужика. А рядом, здесьже,—разоряющиеся помещики со следами былой роскоши либо вовсе безоных—нежизнеспособные, пассивные, сметаемые новыми хозяевами, типа Лопахина изчеховско­го «Вишневого сада» («Князь во князьях»). Единственное, что можетсделать такой «бывший»,—злобно разорить дотла покидаемое гнездо и дажеперевешать всех собак, чтобы только не достались новому хозяину («Последнийдень»). Притом бунинские зоркость и наблюда­тельность поразительны, так же, каки его умение облечь увиденное в емкие, точные слова, сливающиеся в распевные,ритмические фразы; у бунинской прозы всегда есть мелодия, она тяготеет кпоэзии. Эти качества, год от году все более выявлявшиеся, обусловлены быливнутренними причинами. К сорока годам Бунин успел.столько пережить,перечувствовать, перечитать и увидеть, что этого хватило бы на несколькожизней. Он не уставал от новых впечатлений, от встреч, от книг и путешествий;его влекли красоты мира, мудрость веков, культура человечества. Эта активнаяжизнь, при исконной созерцательности натуры, побуждала к созданию характернойего прозы той поры: бессюжетной, философско-лирической и в то же времяраскаленной драматизмом. Таков рассказ «Братья»; его стиль и настроениепронизаны впечатлениями от путешествия на Цейлон и несут на себе печатьпрочитанных книг о буддийском учении; таков же рассказ «Сны Чанга» и, наконец,знаменитый «Господин из Сан-Франциско», многие страницы которого близки к прозепоследнего Л. Толстого. С мельчайшими подробностями, так естественно сочета­ющимисяв его таланте со страстностью, взволнованностью, не жалеет Бунин красок наизображение мира внешнего, в котором существует общество сильных мира сего. Онпрезрительно перечисляет каждую мелочь, все эти, отмеренные рукою миравещественного, порции пароходной, отельной и прочей роскоши, являющие собоюистинную жизнь, в поминании сих «господ из Сан-Франциско», у которых, впрочем,настолько атрофированы чувства и ощущения, что им ничто уже удовольствиядоставить не может. Самого же героя своего рассказа писатель почти не наделяетвнешними приметами, а имени его не сообщает вообще; он недостоин называтьсячеловеком. Каж­дый  из  бунинских мужиков  —  человек с собственной индивидуальностью; а вот господин из Сан-Франциско — общееместо...

«Я с истинным страхом смотрел всегда навсякое благополучие, приобретение которого и обладание которым поглощало человека,а излишество и обычная низость этого благополучия вызывали во мнененависть»,—писал Бунин много лет спустя. Благополучие, считает он,—это небытие, а существование, то есть обратное истинной жизни, природе, любви. Вбунинском творчестве середины и конца десятых годов проходят перед читателемгерои, раз и навсегда опаленные сильной и мучительной любовью, котораясокрушает их жизни, если только они вообще остаются в живых, а не кончают ссобой оттого, что иначе нельзя, как госпожа Маро и ее юный друг Эмиль («Сын»).Так, оцепенев после смерти горничной Лушки, помещик Хвощинский больше двадцатилет просидел на ее кровати, никуда не показываясь и беспрестанно перечитываястаринные книги о любви. Чутьем худож­ника стремился Бунин проникнуть в эту«бездну», постичь: просто ли сумасшедший его герой, или это «какая-тоошеломленная, на одном сосредоточенная душа»? («Грамматика любви»).

В эти годы бунинское творческоевоображение не направлено еще на то, чтобы более или менее осязаемо обрисоватьженские характеры. Все они лишь намечены: Оля Мещерская («Легкое дыхание») илине проснувшаяся еще для жизни и невинная в своем очаровании Клаша Смирнова(«Клаша»). Женские типы, во всем разнообразии, придут на бунинские страницы вдвадцатые годы («Ида», «Митина любовь», «Дело корнета Елагина») и дальше—втридцатые и сороковые («Темные аллеи»). Пока что писатель почти всецело занятим, героем, вернее, персонажем. Галерея мужских портретов (скорее именнопортретов, нежели характеров) выстраивается в бунинских рассказах, написанных,как правило, в 1916 году. Далеко не все познали сладкую отраву любви,—разве чтокапитан из «Снов Чанга» и еще, пожалуй, странный Казимир Станиславович водноименном рассказе, стремя­щийся убить себя, после того как последнимвзглядом проводил под венец прекрасную''девушку,— может быть, свою дочь,—которая даже не подозревала о его существовании и которую он, очевидно,беззаветно любил, подобно Желткову из «Гранатового браслета» Куприна… Старыйже архивариус из рассказа «Архивное дело» не только ни о какой любви неведал—он вообще не подозревал о существовании никакого иного мира, кроме своегоархивного подвала да еще длинной дороги на службу и обратно, машинально иежедневно им проделываемой. Нужно представить себе во всей полноте стра­стноежизнелюбие самого Бунина, его стремление путешествовать, видеть и испытать какможно больше, чтобы понять, до какой степени для него чужд и непонятен этотживой мертвец. Но, с другой стороны, он с участливым любопытством и дажесочувствием живописует этого старого русского чудака, живущего не в настоящем,а в прош­лом, давно отшумевшем, но всегда милом бунинскому сердцу мире.

Гораздо меньше сочувствия вызывает уБунина Зотов—еще не старый, в расцвете сил, вчерашний брянский мужик,сделавшийся благодаря своей феноменальной напористости и удачливости преуспе­вающимдельцом. Его буквально разрывает от бушующей в нем энергии, бросаемой на всеновые и новые аферы: «и правительствен­ную службу, и пароходную агентуру, ичайные дела». Вдобавок он пребывает «всегда во хмелю—от нервности, от жары, оттабаку, от виски» и сам сжигает себя. Он неглуп и чувствует, что впереди у неголишь пустота. И только там, в индийских тропиках, куда забросила его судьба, повременам начинает его охватывать «тоска какого-то бесконечно далекоговоспоминания» о своей «прародине»...

Но Зотов, этот странный и страшный тип сзачатками вырожде­ния, все же не чета Адаму Соколовичу—жестокому выродку, длякоторого спланированное и хладнокровное убийство женщины состав­ляетразвлечение, приятно щекочущее нервы. Не оттого ли, как бы спрашивает Бунинчитателя, что не перевелись пока на земле выродки с «петлистыми ушами», все ещесодрогается она от войн, насилий, казней? Появление на бунинских страницахименно в 1916 году, в разгар империалистической войны, чудовищного Соколовичатак же не случайно, как и молодого самоуверенного немца, будущего ученого,который тоже страшен, ибо для него не существует ничего, кроме собственнойкарьеры, ради которой он спокойно пройдет по трупам («Отто Штейн»).     

В 1916 году созрел перелом вмироощущении Бунина, назревший еще осенью 1915 года, когда Бунин писал своемудругу, художнику П. А. Нилусу: «Деревни опустели так, что жутко порой. Война итомит, и мучит, и тревожит». Писатель понимал весь ужас и бессмысленность войны,видел, что народу война не нужна, что она только разоряет страну и уноситмножество жизней. «Народ воевать не хочет, ему война надоела, он не понимает,за что мы воюем, ему нет дела до войны. А в газетах продолжается все та жебрехня… Все несут свое, не считаясь с тем, что народ войны не хочет исвирепеет с каждым днем… Война все изменила. Во мне что-то треснуло,переломилось, наступила, как говорят, переоценка всех ценностей» — эти словаБунина записал его племянник, Н.А. Пушешников.

Дневник писателя за 1916 год полонбезнадежности и желчи. Сообщения газет о событиях на фронте и в тылу,разговоры, новые произведения литературы—все вызывает у него непреодолимоераздражение, пессимизм и ощущение ужаса от мысли, что старой жизни приходитконец. «В газетах та же ложь—восхваление добле­стей русского народа, егоспособностей к организации. Все этв очень взволновало «народ, народ»! А самипонятия не имеют (да и не хотят иметь) о нем. И что они сделали для него, этогодействительно несчастного народа?» «Душевная и умственная тупость, слабость,литературное бесплодие все продолжается… Смертельно ус­тал,—опять-таки ужеочень давно,—и все не сдаюсь. Должно быть, большую роль сыграла тут война—какоевеликое душевное разочаро­вание принесла она мне!».

Так, в конце 1916 года подкрался кБунину творческий кризис, продолжившийся несколько лет. Замыслы, редкие ислучайные, обдумываются им и покидаются. «Совсем отупела, пуста душа, нечегосказать, не пишу ничего; пытаюсь—ремесло и даже жалкое, мертвое». Достаточно сказать,что с конца 1916 года до января 1920-го—года бегства из Одессы за границу — уБунина с трудом наберется десяток мелких произведений. Некоторые представляютсобою этюды, переде­ланные из дневниковых записей («Последняя весна»,«Последняя осень», «Брань»). Другие—пересказ легенд, исторических событий, тоесть построенные на книжном материале: «Готами», «Андре Шенье». В рассказе«Исход»—о смерти князя, которого всю жизнь безнадежно пролюбила деревенскаякалека Анюта, слышится перепев «Суходола» с роковыми страстями егоперсонажей...

Далее следует немой 1920 год—первый годна чужбине. Лишь в декабре Бунин пишет маленький незначительный рассказ «Мете­ор»—олюбви гимназистки и лицеиста...

Последующие два года сохранили бунинскиезаписи, свидетель­ствующие о разъедающей его тоске, безнадежности написатьчто-нибудь значительное и какой-то сладкой грусти по оставленной родине:

«Нынче прелестный день, теплый—весна,волнующая, умиля­ющая радостью и печалью… Все вспоминалась молодость. Все какбудто хоронил я—всю прежнюю жизнь, Россию»—8 мая 1921 г. «По ночам читаюбиографию Толстого, долго не засыпаю. Эти часы тяжелы и жутки. Все мысль: «А явот пропадаю, ничего не делаю». И потом: «А зачем? Все равно—смерть всехлюбимых и одиночество великое—и моя смерть!»— 10/23 января 1922 г. «Солнце,облака, весна, хотя еще прохладно. Вышел на балкон—5-ый час—в чистом,углубляющемся небе одно круглое облако висит. Вспомнил горы, ^авказ, небосинее, яркое и в нем такое же облако, только ярче, белее—згГчте-лишил меня богмолодости, того, теперь уже далекого времени, когда я ездил на юг, в Крым,молодой, беззаботный, людей, родины, близких? Юлий, наша поездка на Кавказ…Ах, как бесконечно больно и жаль того сча­стья!»—7/20 февраля.

К творчеству Бунин начинает возвращатьсяочень медленно. Настроения его пессимистичны, неустойчивы. Больше всего емухотелось бы забыть о действительности. Он погружается в свои старые записи опоездке на Цейлон, пишет рассказы «Третий класс», «Ночь отречения». Глубокимотчаянием вызван рассказ о художнике, кото­рый, страстно желая воплотить насвоем полотне божественную мировую гармонию, независимо от своей волизапечатлевает картину ужасающего разрушения и гибели («Безумный художник»). Аследом Бунин создает ярчайшую в своей правдивости, беспощадности ихудожественной силе сцену собственного бегства за границу из Одессы на хлипкомфранцузском суденышке «Патрас» («Конец»).

Постепенно все же в творчестве писателяначинает звучать и новая нота: «Нет разлук и потерь, доколе жива моя душа, мояЛюбовь, Память! В живую воду сердца, в чистую влагу любви, печали и нежностипогружаю я корни и стебли моего прошлого...» («Роза Иерихона»). Эти слова—нечтовроде бунинского художественного девиза. Теперь Любовь и Память все чащеначинают вдохновлять его на воссоздание Прошлого, Которое видится писателю вином, преобра­женном виде. Порою Бунин словно переживает то, что испыталкрестьянин Гаврила, увидевший, как преобразилась, предстала в ином свете еготолько что умершая мать («Преображение»). В рассказе «Косцы» главная прелестьдля него не только в крестьянах и их дивном пении: «Прелесть была в том, чтовсе мы были дети своей родины и были все вместе и всем нам было хорошо,спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, недолжно понимать, когда они есть. И еще в том была (уже не сознаваемая намитогда) прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была—Россия, и что толькоее душа могла петь так, как пели косцы в этом откликающемся на каждый их вздохберезовом лесу».

Однако родина отнюдь не всегда являетсятворческому взору писателя в розовом свете. Память дарит ему и другуюРоссию—тоже преображенную творческой фантазией, но в противоположном смыс­ле.Бунин отлично помнит и заостренно воссоздает то, что можно обозначить словом«суходолыцина»—в лице некоего опустившегося помещика, сына беглой дворовойдевки и барина («Сосед»). Его речь некстати и обильно уснащена французскимивыражениями; его «усадь­ба» являет собой пепелище от некогда роскошногопоместья, а его имущество состоит из балалайки, «стопудового» кожаного драногодивана, «мещанского одеяла из разноцветных лоскутков» и тому подобного хлама.Очень интересен в плане социально-историческом (хотя сам автор вряд ли думал отом) рассказ «Слава»—о русских мошенниках, плутах и жуликах, выдававших себя заюродивых и даже святых, торжествующе шествующих по темной, дремучей России,одурачивая народ. Несколько таких типов Бунин выво­дит в своем рассказе снеобычайной яркостью, предельно сгущая краски.           

В первой половине двадцатых годов как никогдасильна в творчестве Бунина борьба двух начал: мрака и света. Так, в рассказах«Город царя царей» (о стертой с лица земли древнецейлонской столице), «Огньпожирающий» (о смерти прекрасной женщины, от которой осталась лишь горсткапепла) писатель побежден чувством безнадежности. А рассказ «Несрочная весна»,не знающий себе равных по страстности выраженной в нем любви и тоски, являетсобою переломный момент в миросозерцании автора. Это, пожалуй, един­ственныйрассказ, написанный Буниным как бы из некоего далека и высока, почтисновиденный, где описываемое не воссоздано с натуры, а воображено. Ибо, привсей кажущейся конкретности деталей (пассажиры в грязном вагоне, чай в каком-тотрактире и т. п.), все здесь, в сущности, абстрактно, условно, все—страшный сон,а не реальность. Впрочем, реальность есть, единственная и сильнейшая:

это—одиночество автора, смертельное,безнадежное, непреходящее. Болью одиночества пронизан весь бунинскийрассказ—болью челове­ка, не только утратившего родину, но и знающего, что никакойвторой родины или хотя бы подобия домашнего «гнезда» ему не обрести, что емупросто нет места в современности. «Талант талантом, а все-таки всякая соснасвоему бору шумит. А где мой бор? С кем и кому мне шуметь?»—эти трагическиеслова читаем в записях Бунина той поры. И эти слова были подхвачены одним изкритиков русского зарубежья, который назвал творчество Бунина «плачем последнейсосны своему сведенному бору». Но Бунин не был бы Буниным, очень большимрусским писателем, если бы дело обстояло столь просто. Возвращаясь же к«Несрочной весне»: проще и легче всего усмотреть здесь реквием по прекрасномуразрушенному прошлому и анафему зловещему и неуютному настоящему. Пусть и так,но главное, однако, в другом: в порыве из тьмы к свету, от разрушения — кжизни, поиски человеком опоры в мире, изначально подверженном катастрофам,насилию, жестокостям. Такая опора, такой выход—природа, не подвластная никакомузлу; такая опора—прекрасное, созданное на земле руками и духом человека,начиная от изумительных дворцов и кончая волшеб­ными стихами; все та жекрасота, которая спасет мир,—эту «формулу» Достоевского Бунин, сам того неведая (ибо Достоевского не любил и не принимал), как бы подхватывает иутверждает. А в финале рассказа «Богиня разума» (1924) прямо досказано то, чтоне договоре­но в «Несрочной весне»: «… от жизни человечества, от веков, поколе­нийостается на земле только высокое, доброе и прекрасное, только это. Все злое,подлое и низкое, глупое в конце концов не оставляет следа: его нет, не видно. Ачто осталось, что есть? Лучшие страницы лучших книг, предание о чести, осовести, о самопожертвовании, о благородных подвигах, чудесные песни и статуи,великие и святые могилы, греческие храмы, готические соборы… и «Смертиюсмерть поправ...»

В рассказе «Скарабеи», написанном в томже 1924 году, природное бунинское жизнеутверждение побеждает окончательно.Писатель уже не «горько усмехается» по поводу того, что от пятитысячной историиЕгипта осталась лишь горстка царских скарабеев, а, наоборот, радует­ся—тому,что его сердце, сердце живого человека, связано с умершим много столетий назадсердцем египтянина,—связано верою в жизнь, а не в смерть.

В творчестве Бунина теперь усиливаетсямотив доброты. «Все мы в сущности своей добры,—пишет он в маленьком этюде «Слепой»(1924).—Я иду, дышу, вижу, чувствую,—я несу в себе жизнь, ее полноту и радость.Что это значит? Это значит, что я воспринимают приемлю все, что окружает меня,что оно мило, приятно, родственно мне, вызывает во мне любовь. Так что жизньесть, несомненно, любовь, доброта, и уменьшение любви, доброты есть всегдауменьше­ние жизни, есть уже смерть» — слова, словно выписанные из страницпозднего Л. Толстого. Так природное жизнелюбие художника пытается преодолетьиздавна мучившую его проблему жизни и смерти.

Противопоставление смерти Бунин видит влюбви. Начиная с середины 20-х годов тема любви властно входит в еготворчество, чтобы впоследствии, в конце 30-х—40-е годы, стать главной.

Самый большой рассказ Бунина двадцатыхгодов — «Дело корнета Елагина». Герой, влюбленный в актрису, переживаетмучительную и сокрушающую любовь—ту первую любовь, которая, по словам писа­теля,«сопровождается драмами, трагедиями, но совсем никто не думает о том, что какраз в это время переживают люди нечто гораздо более глубокое, сложное, чемволнения, страдания, обычно называ­емые обожанием милого существа; переживают,сами того не ведая, жуткий расцвет, мучительное раскрытие, первую мессу пола».Эта «первая месса пола», в понятии. Бунина,—явление космического масштаба, ибов человеке, в этом микромире, частице природы, происходят катаклизмы,потрясающие до основания его хрупкую телесную основу, когда в ощущенияхчеловека преображается и весь мир, когда до предела обострена чувствительностько всему вокруг. В «Деле корнета Елагина» Бунин, несомненно, воссоздаетмучительные переживания своей юношеской любви к В. В. Пащенко, дочери елецкоговрача. Пащенко первая объяснилась Бунину в любви, однако в своем чувственикогда не была уверена, упрекала, наоборот, его в том, что он недостаточно еелюбит; на письма отвечала редко и неохотно и, наконец, бессильная разобраться впутанице чувств, во многом ею же и выдуманных, оставила его и ушла к другому.Бунин был близок к самоубийству, долго мучился, переходил от отчаяния к взрывамнежности, от ярости к прощению,—и вновь к мукам ревности. Отношения Елагина иСосновской, горячее чувство его и переменчивое, капризное—ее, переходы ее отравнодушия к отча­янию и к внезапным проявлениям нежности автобиографичны (таже ситуация в повести «Митина любовь», в романе «Жизнь Арсень-ева»). Ревностьгероя не только естественна, она неизбежна, ибо «героиня» постоянно дает поводк ней. Жестокую ревность (как и страстную любовь), развивает свою давнишнююмысль Бунин, чаще всего вызывают именно такие типы женщин, которые являют собоюолицетворение «типичнейшего женского естества». Они всегда кажут­ся«загадочными», их невозможно понять,—да они и сами себя не понимают; онимятущиеся, неустойчивые, неопределенные, «недолеп­ленные» природой душевно идуховно; они, как правило, страдают сами и заставляют страдать других. Люди жес особо обостренной чувствительностью, с повышенным воображением тянутся ктаким женщинам, как тянется корнет Елагин к изломанной и истеричной Сосновской.

В рассказе «Солнечный удар» Бунин продолжаетразвивать свою философию любви. Если в произведениях, написанных раньше, любовьбыла трагедийна потому, что она была неразделена, одинока, то здесь еетрагедийность именно в том, что она слишком сильна для того, чтобы продлиться.Обрыв встречи закономерен и неизбежен. Более того: оба любящих знают, что,продлись их встреча, соединись их жизни—и чудо, озарение, «солнечный удар»,поразивший их, уничтожится. В «Деле корнета Елагина» автор замечает:

«Неужели неизвестно, что есть странноесвойство всякой силь­ной и вообще не совсем обычной любви даже как бы избегатьбрака?»

По убеждению Бунина, любовь—некийвысший, напряженный момент бытия; подобно зарницам в ночи, она озаряет всюжизнь человека. Эта мысль особенно важна для Бунина, с его повышенным, обостреннымчувством жизни. В свои лучшие минуты, когда его не томили мрачные мысли,безнадежность и недуги, писатель создавал лирико-философские эссе (как бытеперь сказали), нечто вроде стихотворений в прозе. Вновь и вновь перерабатывалон на собствен­ный лад мудрость древних, выбирая из нее все, что служилоутверждению жизни, говорило об ее прелести и очаровании, и отбрасывая то, чтопризывало к отрицанию ее радости и смысла. В такие светлые дни были написаны«Ночь», «Воды многие»—истинные гимны красоте, гармонии и загадочностимироздания, бесконечного во времени и пространстве, пронзительно переданоощущение самого себя как крохотной частицы вселенной. Справедливо причисляясебя к людям «мечты, созерцания, удивления себе и миру, людям умствова­ния»,Бунин не устает испытывать это удивление и вопрошать: что же все-таки естьземная жизнь хрупкого человеческого организма? «Поминутно думаю: что застранная и страшная вещь наше существо­вание—каждую секунду висишь на волоске!Вот я жив, здоров,, а кто знает, что будет через секунду с моим сердцем,которое, как и всякое человеческое сердце, есть нечто такое, чему нет равногово всем творении по таинственности и тонкости?» («Воды многие»). Герой рассказа«Алексей Алексеевич», ощутив неладное в этом своем сердце, успел зайти к врачуи услышать от него небрежное заключение, после чего сел на извозчика искоропостижно скончался,—вероятно, не без вины бездушного эскулапа. Речь идет вданном случае вовсе не о пессимизме писателя, а опять все о том же егобезмерном и неистощимом изумлении перед жизнью, то есть обратной стороне егонеугасимой влюбленности в нее...

С июля 1927 года Бунин целиком поглощенработой над романом «Жизнь Арсеньева» и рассказов пишет мало. В 1930 году онпечатает под рубрикой «Краткие рассказы» и «Далекое» множество (свыше сорока)миниатюрных эскизов, сценок, пейзажей. Содержанием этих миниатюр послужило тоили иное воспоминание, которое приходило писателю в голову во время работы надроманом, но не попало туда. В отточенной, совершенной форме Бунин умелбуквально в нескольких строках явить какую-нибудь выразительную картину—чащевсего старой России. Эти его «крохотки»—совершенно особый жанр:

маленькие стихотворения в прозе. Темы иформы их самые различные. Это зарисовки виденного («Ландо», «Обреченный домА,«Идол», «Красные фонари», «Ущелье»); живые сценки («Слон», ^Телячья головка»);диалоги («Слезы», «Капитал», «Коренной»); портреты («Убийца», «Небо надстеной», «Марья», «Старуха», «Дедушка»);

монолог («Постоялец»); анекдоты,остросюжетные новеллы, которые писатель ухитряется вместить в объем одной-двухстраниц («Грибок», «Роман горбуна», «Молодость»). Есть миниатюры раз­мером неболее восьми—десяти строк: «Петухи», «Полдень», «Бро­дяга» и др.                                         •

«Краткие рассказы» образуют своеобразнуюмозаику, из которой складывается широкая и яркая панорама старой России, вкрасках, контрастах, многоголосии.

С 1930 года в течение нескольких летБунин работает над своим знаме

еще рефераты
Еще работы по литературе, лингвистике