Реферат: Осип Эмилевич Мандельштам

Доклад по литературе.

Осип Эмилевич Мандельштам.

БутенковДмитрий, ТМОЛ при ТРТУ.

С Новым Годом(СНГ)!

 

Таганрог 2001год!

<span Times New Roman",«serif»;mso-fareast-font-family: «Times New Roman»;mso-ansi-language:RU;mso-fareast-language:RU;mso-bidi-language: AR-SA">

   Осип Мандельштам родился в Варшаве 3 января1891 года.Он был евреем, отпрыском побочной курляндскойветви знаменитой раввинской семьи Мандельштамов.

   Отец поэта, Эмиль ВениаминовичМандельштам, торговец кожей и соблюдавший религиозные обряды еврей, самоучкой изучивший русский и немецкий, читавший Шиллера, Гёте и немецких романтиков.

   Мать поэта, Флора Осиповна, в девичестве Вербловская, родилась и выросла в Вильне. Она происходила из ассимилированного и просвещённого еврейского клана, связанного родственными отношениями с семьёй выдающегося историкарусской литературы С.А.Венгрова. Будучи учительницеймузыки(по классу фортепиано), обладая художественнымвкусом, глубоко укоренённым в традициях русской интеллигенции, она сумела передать сыну свою любовь к музыке и к русской литературе.

   Осип – русская разговорная(деревенская или простонародная) форма имениИосиф.

   День его рождения, 3 января 1981 года поюлианскому календарю(или 15 января- по григорианскому, введённому после революции), казался поэту знаменательным, быть может, именно потому, что вызвал определённые литературные ассоциации. В 1973 году в “Стихах о неизвестном солдате” Мандельштаммногозначительно писал:

Я рождён вночь с второго на третье

Января в девяносто одном

Ненадёжном году…

   Это ночь первого снега в пятой главе “Евгения Онегина”, полной зловещих предзнаменований и предчувствий насильственной смерти одногоиз персонажей- молодого и наивного поэта Ленского, в чьей гибели читатели уже задним числом усматривали предсказаниеПушкиным своей собственной смерти, которую Мандельштам полагал  “источником”, “телеологической причиной” творческой жизни великого художника.

   Его детство было отмечено одновременным присутствием имперского космосаСанкт-Петербурга, куда семья Мандельштамапереехала, когда он был ещё младенцем, и “хаоса иудейского” непосредственного окружения. Позднее в егопоэзии оба этих фона тоже запечатлелись в сочетании “глубоких контрастирующихкрасок” – чёрной и жёлтой, красок талиса и императорского штандарта:

Только там, где твердь светла,

Чёрно-жёлтый лоскут злится,

Словно в воздухе струится

Желчь двуглавого орла.

“Дворцовая площадь”(1915 год).

   Писать стихи он начал ещё в Тенишевскомучилище, одном из самых лучших и либеральнейших частных учебных заведенийтогдашней России, в котором культивировалисьвозвышенные идеалы политической свободы и гражданского долга.

   Мандельштам не мог не заразиться политическим радикализмом. Его самые ранние стихотворения были откликом на подавление первойрусской революции, а общая атмосфера, царившая в училище в период русско-японской войны и развернувшейсявслед за ней общественно-политической борьбы, явственно отразилась встихотворении, написанном четверть векаспустя. Центральный образ этого произведения – поленница, “дровяная гора”, главный ориентир тенишевского школьного дворика, убежище одинокого маленького шахматного гения из романа Набокова “Защита Лужина”(1930 год), а во времена Мандельштама – трибуна для политических сходок школьников:

Когда в далёкую Корею

Катился русский золотой,

Я убегал в оранжерею,

Держа ириску за щекой.

Была пора смешливой бульбы

И щитовидной железы,

Была пора Тараса Бульбы

И наступающей грозы.

Самоуправство, своевольство,

Поход троянского коня,

А над поленницей посольство

Эфира, солнцаи огня.

Был от поленьев воздух жирен,

Как гусеница на дворе,

И “Петропавловску” – цусиме

“Ура” на дровяной горе…

К царевичумладому Хлору –

И,Господи,благослови!

Как мы в высоких голенищах

За хлороформом в гору шли.

   15 мая 1907 года он получаетсвидетельство об окончании училища;в сентябре того же года вФинляндии пытается вступить в боевую организацию эсеров, но не принят помалолетству. Его родители, справедливо рассудив, отправили его “от греха подальше” – в Париж, где молодой историк Михаил Карпович(впоследствии профессор Гарвардскогоуниверситета) видел его на митинге эсеров восторженно слушавшим прославленноготеррориста и писателя Бориса Савинкова.

   Именно в Париже Мандельштама настигает острый ипродолжительный(фактически первый по своей длительности и плодотворности)приступ стихотворной горячки, исцелившей его от юношескойжажды славы на поприще революционной жертвенности.

   В Париже Мандельштам жил в Латинском квартале(12,rue de La Sorbonne), изредка посещая некоторые лекции в университете, совершенствуясь во французском языке, с увлечением читаяфранцузских поэтов и тоскуя скорее по Финляндии, нежели по России. Здесь он познакомился с Гумилёвым , который, был на 5 лет его старше и уже выпустил сборник оригинальных стихов “Путь конквистадоров”(1905год).

   Так было положено начало многолетней дружбе; следует отметить, что именно Гумилёв вконечном счёте “посвятил” Мандельштама в сан русского поэта, а тот в более поздние годы утверждал, что “никто не понимал  поэзию лучше Гумилёва”. Критические рекомендации Гумилёва способствовали творческому ростуМандельштама, хотя их вкусы часто не совпадали.

   В прозе зрелых лет(”Путешествие в Армению”, 1933 год)Мандельштам рассматривает латинский “герундиум” – “повелительное причастиебудущего в залоге страдательном” – как “прообраз всейнашей культуры, и не только  <<долженствующаябыть>>,но — <<долженствующая быть хвалимой>> — laudatura est”. Невольно подменив грамматически правильную форму герундива — “laudanda” – его активным залогом – “laudatura”(очевидно из-за суффикса, присутствующего также и в слове “культура”), означающим “намеревающаяся хвалить”, Мандельштам тем самымобнажил плодоносно-амбивалентную двусторонность многовековых связей иконфликтов между поэзией и религией, между культурой и культом.

   Два письма, написанные Мандельштамом ввозрасте до 19 лет, раскрывают этот поискразнообразного религиозного опыта, определённый поэтом в раннемстихотворении как “парус духа бездомный”, который “все ветры изведать готов”. Вот что он писал в апреле 1908 года в письме директору Тенишевскогоучилищаипрекрасному поэту Владимиру Гиппиусу из Парижа:

   “Но я всегда видел в вас представителя какого-то дорогого и вместевраждебного начала, причём двойственность этогоначала составляла даже его прелесть. Теперь для меня ясно, что это начало не что иное, как религиозная культура, не знаю христианская ли, но во всяком случаерелигиозная.<…>Я издавна стремился к религии безнадёжно и платонически – но всё болееи более сознательно. Первые мои религиозныепереживания относятся к периоду моего детского увлечения марксистской догмой инеотделимы от этого увлечения. Но связь религии собщественностью для меня порвалась уже в детстве.”

   Второе письмо Мандельштама, характеризующее его отношение к вере, датировано августом 1909года. В промежутке он много пишет и лихорадочно путешествует: его характер “бродяги в высоком смыслеслова”(поопределению его друга Ахматовой), егонеспособность задерживаться на одном месте дольше нескольких месяцевпроявляется уже в это время с полной очевидностью. Летом 1908 года он едет из Парижа в Швейцарию и Италию, посещает Геную, чьи черты позже различает веё крымском аванпосте – Феодосии, осенью возвращается вПетербург с намерением начать литературную жизнь. Он бывает в гостях уАнненского,“неприметного” гения, чья поэтика в конечном итоге стала источником вдохновения для русскихпостсимволистов, и посещает собранияРелигиозно-философского общества – центра духовного возрождения тогдашнейРоссии.16 мая 1909 года он принимает участие в политических чтениях подэгидой “Академии стиха”.

   Весна 1910 года, проведённая на финских водах, ознаменовалась его дружбой с Сергеем Каблуковым, доброжелательным и благодарным человеком, исполнявшим в то времяобязанности секретаря Религиозно-философского общества. Каблуков стал одним из первых искренних почитателей таланта Мандельштама; его дневник – бесценный и до сих пор единственный документальныйисточник раннего периода жизни поэта. В июле Мандельштам предпринял последнюю(какоказалось потом) поездку в Европу: в санаторийпод Берлином, затем в Швейцарию и Италию.Он вернулся в Россию воктябре – без копейки денег и обликом напоминал, по словам язвительногоГеоргия Иванова, “идиота” Достоевского в сходныхобстоятельствах. За время отсутствия егостихи были впервые опубликованы в августовском номере журнала “Аполлон”.

   В марте 1911 года произошли два события , определившие литературноебудущее Мандельштама и становление его поэтической личности. 14 марта на вечере в “башне” Вячаслава Иванова он впервые встретил Ахматову. Через несколько дней из абиссинской экспедиции вернулся её муж ипарижский знакомец Мандельштама – Гумилёв(он любил Африку и экзотическиеприключения, что и дало позднее основание простоватым советским критикам наклеить нанего ярлык “подражателяКиплинга”, “певца русского империализма” – каковым он вовсе не был).Все трое затем часто встречались на всевозможных поэтических собраниях. Сначала между ними возникали некоторые трения, ибо Гумилёв былдеспотичен, а Ахматова – своенравна. Ныне их имена нерасторжимы, все они – акмеизм, самое загадочное, волнующее и вдохновляющеетечение в русском постсимволизме и, пожалуй, единственное, чьё название остаётся живым воплощением загубленного “платиного века”, а не затасканным термином в замшелых академических трудах.

   В 1912 году на задней обложке журнала появился анонс его первогопоэтического сборника под названием “Раковина”. Книга эта никогда не появилась. И мандельштамовский манифест“Утро акмеизма”, вместе с двумя другимиподготовленный к печати в “Аполлоне”, тоже по непонятным причинамбыл отвергнут синдиками “Цеха”(он был опубликован, уже в явно переработанном виде, только в 1919 году вворонежском альманахе “Сирена”, издаваемом другомМандельштама поэтом-акмеистом Владимиром Нарбутом).

   Первая книгаМандельштама называлась “Камень” и состояла из 23коротких лирических стихотворений(менее одной десятой всего им написанного). Она появилась в 1913 году. Первая часть “Камня” – это кульминацияметафизической тенденции в символизме и решительное сопоставление верленовской“музыки прежде всего” и тютчевского отрицания возможности подлинного общения(“мысль изречённая есть ложь”), сосредоточенное в образе “первоначальной немоты”, нерождённой чистой ноты, хранящей докосмическоеединство бытия:

Останься пеной, Афродита,

И, слово, в музыку вернись,

И, сердце, сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито!

“Silentium”, 1910 год.

   Вторая половина, как заметил Гумилёв в превосходной рецензии на камень, — акмеистическая. Мандельштам преображаетсимволы в аналогии, а тайны – в интеллектуальныепроблемы.

   Гумилёв и некоторые друзья Мандельштама записались в армиюдобровольцами. В конце 1914 года и сам поэтотправился в Варшаву, чтобы(как сделал Ницше в1870 году) работать на фронте санитаром. Из этой затеи ничего невышло, и, по слухам, впечатления этого периодапривели его к попытке самоубийства. В январе 1915 года онвозвратился в столицу. Оставшиеся два года мировойвойны он сотрудничает в Союзе городов – вспомогательной военной организациилиберального характера. Вскоре воинственный духоставил его; теперь он утверждал, что не город Рим, а “место человека во вселенной” живёт среди веков.

   В 1915 году у Мандельштама завязался страстный роман с МаринойЦветаевой, открыто исповедовавшей прогерманские настроения.Под её влиянием вскоре появилось стихотворение “Зверинец”(1916 год), а также антибританские стихи, прихывающие Европу, “новую Элладу”, отвергнуть дары Альбиона, ибо “развалитЕвропу их свобода”. Цветаева была москвичкой,и Мандельштам получил от неё в дар любви город, которого всегда боялся(как евразийской “столицы непотребной”). Он ответил ей очаровательным стихотворением о старинных соборах XV века в Кремле, о творении АристотеляФьораванти(“успенье нежное – Флоренция в Москве”;принимая во внимание “цветочную” фамилию его “корреспондентки”, аллюзия здесь особенно элегантна.

   Цветаева была замечательным поэтом, но довольно беспутнойженщиной, со склонностью к мифомании и романтическому лицедейству. Её отношение к Мандельштаму, судя по её стихам, мемуарам и письмам, колебалось от нежности дожесткости. В итоге Мандельштам отверг псевдоисторизм и ложномосковскуюфольклорность цветаевских стихов о России, некоторые из которых былипосвящены ему, в то время как она,уже в эмиграции, в буквальном смысле словаразорвала в клочья “Шум времени”, считая его предательством БелогоДвижения. Напротив, её сестра Анастасия оставиласамые ранние и самые трогательные воспоминания о Мандельштаме.

   Лучшие мандельштамовские образцы любовнойлирики того периода(например, “Соломинка”, 1916 год) посвящены княгинеСаломее Андрониковой, знаменитой петербургскойкрасавице.

   Мандельштам провёл сочельник нового, 1917 года в обществеКаблукова. Судя по дневниковым записям последнего, поэт был столь удручён своим “эротическим безумием”, что всерьёз подумывал о переходе в православие, потому что “пол особенно опасен ему, как ушедшему из еврейства”. Православия он не принял, но его стихи первого революционного года содержат много размышлений осудьбе русской церкви. Февральская демократияпровозгласила независимость церкви от контроля государства и восстановилаинститут патриархии, ликвидированный при Петре I. Но повлиять на ход событий церковь уже не могла. Как заметил годом раньше член Религиозно-философского общества АнтонКарташов, занявший во Временном правительстве пост министра исповеданий, “динамический духпророчества” покинул церковь. Мандельштам посвятил Карташову замечательное стихотворение о молодомлевите среди священников, который, пока “храм разрушенный угрюмо созидался”, предрекалновое изгнание,“Ерусалима ночь и чаднебытия”(Карташов умер в 1960 году в эмиграции).

   Стихи 1917 года рисуют тропу забвения и мрака, на которую вступила революция. Лишь о пушкинской “Вольности”, написанной ровно век назад, да образы мандельштамовскихдрузей, мужественных демократов, распятых и растерзанныхвозбуждённой чернью, сияют, подобно мемориальным факелам, в этой бесконечной ночи. Без всякого озлобления, лишь с бесконечной грустьюоценивает Мандельштам роль простого народа в большевистской революции. В стихотворении “Кассандре”(1917 год), обращённом к Анне Ахматовой, он писал:

И в декабресемнадцатого года

Всё потеряли мы, любя:

Один ограблен волею народа,

Другой[народ] ограбил сам себя.

   В декабре коммунисты запретили свободупечати.А между тем для поэта начинается тягостный путь неохотного “приспособления” к действительности. Главный побудительныйимпульс этого процесса правильно раскрыла в воспоминаниях его вдова: “Решающую роль в обуздании интеллигенции сыграл не страх и не подкуп, хотя и того и другого было достаточно, а слово <<революция>>, от которого ни за что нехотели отказаться”.Любые попытки Мандельштаманайти своё место в новой, Советской России, в условиях беспощадной классовой борьбы и усиливающегосяидеологического контроля над всеми сферами интеллектуальной деятельности, c самого начала и до самого его горестного концалегкоукладываются в единую схему.Сначала он пытался уверитьсебя в том, что его работа в Народном комиссариате просвещения(на этой первой своейсоветской службе он продержался до лета 1918 года) или в качестве литературногоредактора в несносной газете “Московский комсомолец”(в 1929 году) была честнымтрудом на благо рабочего класса. Однако, как верно заметил его великий современник, поэт Владислав Ходасевич, подобным же образомнесколько лет проработавший в советских учреждениях, революция требовала откаждого не честной службы, но рабства и лести. В конце концов взбунтовавшийся Мандельштам бросал работу(как правило, с грандиозным скандалом) и обращался к покровителям с просьбой уладитьинцидент. (Вте первые революционные годы ему покровительствовала молодая писательница ивлиятельная большевичка Лариса Рейснер.)Навсегдараспрощавшись с государственной службой, Мандельштам уехал в Крым. До конца гражданской войны он постоянно мигрировал с юга, захваченного немцами и белой армией, на север, находившийся в руках красных, и обратно.

   Весной 1919 года он появился в занятом красными Киеве, где познакомился со своей будущей женой Надеждой Хазиной. Отсюда он вернулся в Крым, удерживаемый белой армиейгенерала Врангеля. В Коктебеле и Феодосии, вдохновлённый средиземно-эллинистическими ассоциациями, он пишет изрядное количество стихотворений; Чёрное море всегда было для него воротами в классический мир. Летом 1920 года он был по неизвестным причинам арестован. Времена стояли жестокие, белая контрразведка быламстительна, а Мандельштам был евреем. По одной версии, некий поэт, у которого Мандельштамодолжил великолепное французское издание Данте, попросил портовые властиФеодосии задержать Мандельштама, чтобы тот не уехал с егокнигой. Однако могли существовать и другие причины: Мандельштам, например,прилюдно читал своё просоциалистическое стихотворение “Актёр и рабочий”(1920год). Но что бы там ни был, его вскоре освободили по ходатайству дружественного ему белогвардейскогополковника, и он немедленно уехал в Грузию, которая в то время быланезависимой республикой. Тут же посаженный в тюрьмупоприказу меньшевистского правительства как “двойной агент”(Москвы и Врангеля!), он с трудом выбрался оттуда; в результате он вернулся в Советскую Россию в обществе своего старогознакомого Ильи Эренбурга, подробно описавшего егогротескное путешествие в мемуарах.

   В октябре 1920 года он приехал в Петербург, где удостоился почестей как жертва белого террораи, главное, как автор новых замечательных стихов.После его публичных чтенийдаже Блок, который терпеть не мог акмеизм и ненавидел евреев, записал в дневнике: “Он[Мандельштам] очень вырос… Постепенно привыкаешь, <<жидочек>> прячется, виден артист. Его стихи возникают из снов-очень своеобразных, лежащих в областях искусстватолько”. Близкий друг и суровый критик Гумилёв тоже провозгласил поэта “создателем вечныхценностей”.

   В марте 1921года, “чуя грядущие казни”, как писал Мандельштам десятьлет спустя в одном из стихотворений,“от рёва событиймятежных”(то было время крондштатского мятежа) он “убежал к нереидам на Чёрноеморе”. По пути на юг Мандельштамзаехал в Киев, где разыскал Надежду Хазину, и они вместе начали путешествие по теперь уже красному Крыму и ещёноминально независимой Грузии. Новости о казни Гумилёва посфабрикованному обвинению в “монархическом заговоре” дошли до Мандельштама вТифлисе. Десять лет назад молодыеучастники “Цеха”сокрушались об “игрушечном уделе” поэта в современном мире. Сейчас судьба поэта оказалась реальной и устрашающей. Смелость, мужество,верность и долгая память были основными добродетелями акмеистов, и геройская смерть Гумилёва стала новым краеугольным камнемакмеистической “храмовой легенды”. Стихотворение, написанное по следам этого события, открыло новый период втворчестве Мандельштама: в нём говорилось о звёздном луче, блещущем, как соль на топоре, и тающем в чёрной бочке.Это- соль завета, очищающая жертву и делающаяземлю “правдивей и страшнее”.

   В 1922 годуМандельштам и Хазина переехали в Москву. Несмотря наразворачивающуюся кампанию против акмеизма, в те годы имевшего многоюных последователей, Мандельштам и Ахматова, в отличие отбольшинства своих друзей, упорно отказывалисьэмигрировать. Доводы Мандельштама носили личный и философский характер. Он был убеждён, вместе с Горацием и Пушкиным, что “судьба людей повсюду та же”. Он также твёрдо верил в то, что написал в своё время в статье о Чаадаеве(1915 год):нравственная свобода выбора, “дар русской земли, лучший цветок, ею взращённый”, предполагает способностьвернуться из “бессмертной веснынеумирающего Рима” в “душную Москву”.

   Пока онпутешествовал, в начале 1922 года в Берлинепоявился маленький томик его стихов. Составителем книги былМихаил Кузмин. Вскоре Мандельштамподготовил и издал свой вариант собрания новых стихов– “Вторую книгу”(1923 год), лейтмотивом которойстановится повторяющийся образ заключительного этапа политической, национальной, религиозной и культурнойистории: конец династии Пелопидов, Троя перед падением, Иудея после вавилонского пленения, упадок Москвы в Смутноевремя, Венеция XVIII века, гибнущий Санкт-Петербург в 1918 году, “несчастья волчий след” на ступенях закрытогобольшевиками Исаакиевсого собора(в последнем стихотворении церковного цикла), остывающий песок после смерти человека.

   В 1928 году Николай Бухарин, ангел-хранитель Мандельштама, наиболее образованный идостойный представитель ленинской старой гвардии в высших партийных кругах, помог ему опубликоватьсборник “Стихотворений”, куда вошли стихи 1908-1925 годов, и том критических работ “О поэзии”, однако оба издания были изуродованы железной рукой цензуры.

   В этом году Мандельштам пишет своё единственное сюжетное произведение, повесть “Египетская марка”, напечатунную в майской книжкежурнала “Звезда”за 1928 год.

   Жестокие испытания для самого Мандельштама начались в том же 1928 году. На публикацию книги сплочённая гвардия советских наёмных писак ответилапопыткой снова наступить ему на горло. Поэта публично обвинили впереводческом плагиате,после чего развернуласьдлительная и злобная кампания, в результате которой онлишился ленинградской квартиры, вынужден был переехать вМоскву и в конце концов выйти из Федерации писателей.

   Чтобы хотькак-то обеспечить себе существование, Мандельштамвынужден был работать в газете “Московский комсомолец”. В апреле 1930 года Бухарин вновь спасает его, организовав путешествие в Армению, ставшей последней радостнойвстречей поэта с его любимым югом. В последствии Бухарин такженазначил ему персональную пенсию(в возрасте 39 лет) и даже выхлопотал маленькуюотдельную квартиру в московском писательском доме.

   В мае 1933 года на страницах журнала “Звезда” появилось поразительное мандельштамовское“Путешествие в Армению”; 30 августа “Правда” дала автору суровуюотповедь “за клевету” на советскую республику, и храбрый редактор “Звезды” был снят. 13 мая 1934 года на квартиру Мандельштамов,принимавших приехавшую к ним в гости Ахматову, пришла группа сотрудниковОГПУ и после обыска забрала поэта.

   Взрывноебезрассудство Мандельштама, равно как и егоязвительность, было притчей во языцех. Благочинные старорежимныекритики, “бузотёры” из “Московского комсомольца”, жантильные старые девыобоего пола и “византийские” советские чиновники единодушно клеймили невыносимый характер поэта.Он брал взаймы и сочинял смешные эпиграммы на кредиторов.При раскрытых окнах в своей московской квартире он насмехался надсоседями-писателями. На великосветскомлитературном приёме, устроенном Пастернаками вчесть их влиятельных грузинских друзей, он критиковал поэзию хозяинаи порывался читать собственные стихи. Его откровенность казалась либо самоубийством, либо сознательной провокацией. В приступе ярости Мандельштам обозвал товарищескийсуд, устроенный Союзом писателей для разбора егожалоб, “обезьяним процессом” и публично закатил пощёчинуего председателю, “красному графу” Алексею Толстому. И наконец вноябре 1933 года он сочинил пламенную сатиру на Сталина, назвав его “кремлёвским горцем” и “мужикоборцем” с жирными пальцами. Он читал её направо и налево, и в это время, когда Сталин уже официально именовался “величайшим гением всехвремён и народов”.

   В тюрьме Мандельштаму не давали есть и спать. Следователь хорошо знал весь круг знакомых поэта и вынудил его составитьприблизительный список лиц, слышавших стихотворение. В своих мемуарах Эмма Герштейн, одна из тех, кого нехотя Мандельштам упомянул в списке, использует этот случай как наглядный пример равнодушия Мандельштама ксудьбе друзей. Однако лёгкость, с какой поэт распространял опасное стихотворение и потом рассказывал обэтом, скорее можно объяснить самим его назначением – разорвать завесумолчания, о чём красноречиво говорится в первых строчках:

Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов неслышны.

   И он был услышан. Людей тогда расстреливали и за куда меньшие провинности. К счастью, друзья Мандельштама ещёобладали некоторым влиянием. Приказ Сталина, подводящий итог следствию, был: “изолировать, но сохранить”. Мандельштама сослали в далёкий северный посёлок Чердынь, куда его сопровождала жена. В Чердыни, страдая отгаллюцинаций и других симптомов посттравматического душевного расстройства, он пытался покончить жизнь самоубийством. Бухарин в последний разпринял личное участие, он написал Сталину: “Поэты всегда правы; история на их стороне”.Мандельштама перевели из Чердыни в менее суровые условия в Воронеж.Почти сразу по приезде в Воронеж Мандельштам начал сочинять стихи. Один из первых циклов, написанных в изгнании, состоял из так называемых “стихов о железе”. В воронежской ссылкеМандельштам продолжал мечтать о Европе: о холмахТосканы, о вьющейся тропе, ещё помнящей свист Гёте, об отвесной океанской ряби французских соборов. Кругозор его расширялся; услышанное по радио пениеМариан Андерсон заставило его снова грезить об изначальной – уже не только “праарийской” – колыбели первенцев мира:

Я в львиный ров и в крепостьпогружён

И опускаюсь ниже, ниже, ниже

Под этих звуков ливеньдрожжевой –

Сильнее льва, мощнее Пят

еще рефераты
Еще работы по литературе, лингвистике