Реферат: Судьба и жизненный финал Настасьи Филипповны Барашковой, ее роль в нравственной проблематике романа Ф.М.Достовского "Идиот"

Судьба и жизненный финал Настасьи ФилипповныБарашковой, ее роль в нравственной проблематике романа Ф.М.Достовского«Идиот»

Введение

Актуальностьисследования образа Настасьи Филипповны обусловлена ее особой ролью в русскойдраматургии, в которой поиск духовности в «падшей» женщинепредставлялся одним из основополагающих большого количества произведений.

Особенностирусской литературы XIX в., обусловленные ее ролью средоточия духовной жизнистраны, — напряженный пафос искания общественной и личной правды, насыщенностьпытливой, беспокойной мыслью, глубокий критицизм, соединение удивительнойотзывчивости на трудные, больные вопросы и противоречия современности собращенностью к наиболее устойчивым, постоянным «вечным» темам личного иобщественного бытия России и всего человечества. Черты эти получили наиболееяркое выражение в произведениях двух великих писателей второй половины XIX в. —Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого. Эти художники-титаны во многом продолжаюти сегодня оставаться живыми нашими современниками; их творчество приобреломировое значение, необъятно раздвинуло границы реалистического искусства,углубило, обновило и обогатило самые его возможности.

ФедорМихайлович Достоевский (1821—1881) родился в Москве, в семье врача Мариинскойбольницы для бедных. В годы учения в Инженерном училище (1837—1843) вПетербурге будущий писатель жадно впитывает впечатления европейскойромантической литературы.

Роман«Идиот»(1868) был задуман и написан Достоевским в Швейцарии, народине великого просветителя Руссо, а посему уместно вспомнить и егосовременника Вольтера, автора «Простодушного», книги, которая сталаодной из первых попыток показать «идеального человека» в этомнесовершенном мире. «Главная идея… — писал Достоевский о своем романе, — изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего насвете...» Не для того ли Достоевский явил миру «Князя Христа»,чтобы мы не забывали: «Сострадание есть главнейший и, может быть,единственный закон бытия всего человечества».

Роман«Идиот» занимает особое место в творчестве Ф.М. Достоевского. Вцентре других произведений стоят трагические образы мятежных героев — «отрицателей». В «Идиоте» главным героем, по собственномуопределению, «положительно прекрасного», идеального человека,стремящегося внести гармонию и примирение в нескладицу общественной жизни, ипровел его через поиски и испытания, также приводящие к трагическому концу.

Всистеме женских персонажей романа «Идиот» исследователи выделяют образыНастасьи Филипповны Барашковой и Аглаи Ивановны Епанчиной. В достоевсковеденииболее востребован образ Настасьи Филипповны. Эта тенденция в равной мерепроявляется как в русском, так и в англоязычном литературоведении. Образгероини трактуется многозначно. Вобрав в себя все ранее созданные женскиеобразы «униженных и оскорбленных», образ Настасьи Филипповны в восприятиилитературоведов последних десятилетий представляет один из самых сложных ипротиворечивых характеров. Героиня — «гордая бедная мечтательница»,«хлыстовская богородица», «инфернальница». В конце ХХ в. в литературоведенииактуализируется проблема связей образа Настасьи Филипповны с женскими образамимировой литературы (Г.М. Фридлендер, Д.Д. Благой, Р.Ф. Яшенькина, Д.Франк, Н.М.Лэри, М. Праз). Кроме того, перспективными направлениями в изучении этойгероини в настоящее время являются мифологическое (В.А. Михнюкевич, В.А.Смирнов, Н.Ю. Тяпугина) и психологическое (О.Н. Осмоловский, А.М. Мириманян).

Цельработы – охарактеризовать нравственный облик Настасьи Филипповны.

Длявыполнения поставленной цели нами были решены следующие задачи: определеныособенности нравственно-поэтической характеристики романа Ф.М. Достоевского«Идиот», исследован образ Настасьи Филипповны в романе Ф.М.Достоевского.

Дипломнаяработа состоит и введения, двух глав и заключения.

Глава 1.Нравственно-поэтическая характеристика романа Ф.М. Достоевского«Идиот»

1.1. История написания романа

Роман«Идиот» занимает в творчестве Достоевского особое место. В центре других егопроизведений стоят трагические образы мятежных героев — «отрицателей». В«Идиоте» же писатель избрал своим главным героем, по собственному определению,«положительно-прекрасного», идеального человека, стремящегося внести гармонию ипримирение в нескладицу общественной жизни, и провел его через поиски ииспытания, также приводящие к трагическому концу.

Подобнаязадача остро выдвигалась русской общественной жизнью 60-х годов. Различнымипутями ее решали Тургенев, Чернышевский, Толстой, Лесков. И в этих условияхДостоевский должен был испытывать страстное желание нарисовать образсовременного русского человека, наделенного высоким нравственным совершенством[1].

Мотивы,предварявшие замысел «Идиота», уже встречались в предшествующем творчествеДостоевского. Так, взаимоотношения красавицы Катерины, одержимого неистовойстрастью к ней купца Мурина и влюбленного в нее мечтателя Ордынова в раннейповести «Хозяйка» (1847) не без основания можно рассматривать как зародышсюжетной ситуации: Настасья Филипповна — Рогожин — Мышкин. В видениях больногоОрдынова Катерина предстает как светлая, чистая «голубица». Нравственнаячистота и самоотверженность Мечтателя из «Белых ночей» (1848) и ИванаПетровича, героя «Униженных и оскорбленных» (1861), перейдут к Мышкину,человеку обостренной духовности. С другой стороны, в тех же «Униженных иоскорбленных» Алеша Валковский, как позднее Мышкин, покоряет обеих героиньсвоей безыскусственностью, простодушием и детской добротой. Некоторыми чертаминапоминает Мышкина полковник Ростанев из повести «Село Степанчиково и егообитатели» (1859), особенно в прямой авторской характеристике. Ростанев —человек «утонченной деликатности», «высочайшего благородства», для исполнениядолга он «не побоялся бы никаких преград», был душою «чист, как ребенок»,целомудрен сердцем до того, что стыдился «предположить в другом человекедурное». В этой аттестации как бы разработана психологическая канва образаМышкина. В «Записках из Мертвого дома» (1860—1862) повествователь как об однойиз лучших встреч своей жизни вспоминал о совместном пребывании в остроге сюношей, дагестанским татарином Алеем. Чистота и доброта Алея представлены здеськак фактор эстетического и этического воздействия на окружающих.

В«Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863), полемизируя с эвдемонистическойморалью просветители, Достоевский выразил свой этический идеал. Как напроявление «высочайшего развития личности», «высочайшей свободы собственнойволи» он указал на «совершенно сознательное и никем не принужденноесамопожертвование всего себя в пользу всех», так «чтоб и другие все были точнотакими же самоправными и счастливыми личностями»[2].Эта формула нашла свое художественное воплощение в 1860-х годах в Мышкине.

Заглавиеромана многозначно. Основными для понятия «идиот» (от греческогоίδιώτηζ — буквально: отдельный, частныйчеловек) являются такие значения, как «несмысленный от рождения», «малоумный»,«юродивый»[3]. В «Карманномсловаре иностранных слов, входящих в состав русского языка, издаваемом Н.Кирилловым», специально поясняется, что современное толкование словаподразумевает человека «кроткого, не подверженного припадкам бешенства,которого у нас называют дурачком, или дурнем»[4].Указанные значения слова своеобразно оттеняются в романе, подчеркивая всюнеобычность образа Мышкина.

Обдумываяобраз «Князя Христа», Достоевский исходил не только из Евангелия, он учитывалсочувственно или полемически многочисленные позднейшие трактовки этого образа влитературе и искусстве, а также в современной ему философской и историческойнауке[5]. В частности, известнуюроль при создании образа Мышкина сыграли размышления Достоевского над «ЖизньюИисуса» (1863) французского писателя, философа и историка Э. Ренана (1823 —1892), имя которого Достоевский трижды упоминает в подготовительных материалахк роману[6].

НоДостоевский в своем романе показал, по словам современного исследователя, и ту«эпоху, полную противоречий, борьбы и поражений, которая выдвинула народниковразных толков и направлений <...> В романе идет спор о молодом поколении,о тех политических и нравственных проблемах, которые волновали молодежь 60—70-хгодов<...> Герой Достоевского и революционный народник — двапсихологических типа русского интеллигента, два решения однойсоциально-этической проблемы»[7],внутренне соприкасающиеся друг с другом, но в то же время противоположные.

«Мышкинкак бы носит в своей груди и весь тот „хаос", всё то „безобразие",которыми „больны" окружающие его люди, и предощущение грядущей гармонии.Именно в момент самой ужасной дисгармонии, в момент, предшествующий наступлениюэпилептического припадка, когда духовные силы князя готовы покинуть его, в немс удвоенной мощью оживает мысль о „гармонии", о всеобщем примирении ибратстве людей. В этом глубокий философско-символический смысл описаниясостояния князя Мышкина перед припадком<...> Описание это в символическойформе выражает мысль Достоевского о том, что самый страшный хаос и дисгармонияв жизни общества и в судьбе отдельного человека лишь обостряют извечнуюпотребность человека в счастье, стремление к радостной полноте, к гармонии бытия»[8].

Вбытовых и психологических контрастах романа резко и выпукло отражены тепроцессы социальной и моральной деградации, роста богатства одних и обнищаниядругих, разрушения «благообразия» дворянской семьи, которые вновь и вновьпритягивали к себе внимание Достоевского после реформы. Читатель попадаетвместе с героем и в богатый особняк генерала Епанчина, и в дом купца Рогожина,и на вечеринку у «содержанки» Настасьи Филипповны, и в скромный деревянныйдомик чиновника Лебедева. Рогожин и Мышкин, Настасья Филипповна и Аглая,Ипполит и группа «современных нигилистов» воплощают разные ипостаси России,русского человека в его порывах и исканиях, добре и зле.

Романбыл задуман и написан за границей, куда писатель выехал с женой в апреле 1867 г. Перед отъездом он получил за будущее произведение аванс от редакции журнала «Русскийвестник». Побывав в Берлине, Дрездене, Гамбурге, Баден-Бадене, Достоевский16(28) августа 1867 г. сообщал из Швейцарии А. Н. Майкову: «Теперь я приехал вЖеневу с идеями в голове. Роман есть, и, если бог поможет, выйдет вещь большаяи, может быть, недурная. Люблю я ее ужасно и писать буду с наслаждением итревогой»[9]. Сравнивая русскую изападноевропейскую жизнь, Достоевский размышлял о судьбах родины и замечал:«Россия <...> отсюда выпуклее кажется нашему брату»[10].Уехал Достоевский с ощущением глубоких внутренних сдвигов, происходивших вРоссии во второй половине 60-х годов. Считая время это «по перелому и реформамчуть ли не важнее петровского», Достоевский сознавал противоречия русскойпореформенной действительности, в которой пережитки старины причудливосочетались с новыми формами развития. Указывая на «необыкновенный фактсамостоятельности и неожиданной зрелости русского народа при встрече всех нашихреформ», писатель ожидал «великого обновления»[11].

Перваязапись к роману «Идиот» была сделана в Женеве 14 сентября ст. ст. 1867 г.; продолжая работать над романом в Женеве, Веве, Милане, Достоевский завершил его воФлоренции. В истории создания «Идиота» большое место заняла подготовительнаястадия — составление планов и обдумывание первой редакции романа, значительноотличавшейся от печатной. В письме А. Н. Майкову от 31 декабря 1867 г. (12 января1868 г.) Достоевский так рассказывал о ходе работы над «Идиотом»: «… все лето ивсю осень я компоновал разные мысли (бывали иные презатейливые), но некотораяопытность давала мне всегда почувствовать или фальшь, или трудность, илималовыжитость иной идеи. Наконец я остановился на одной и начал работать,написал много, но 4-го декабря иностранного стиля бросил всё к черту<...> Затем (так как вся моя будущность тут сидела) я стал мучитьсявыдумыванием нового романа. Старый не хотел продолжать ни за что. Не мог. Ядумал от 4-го до 18-го декабря нового стиля включительно. Средним числом, ядумаю, выходило планов по шести (не менее) ежедневно. Голова моя обратилась вмельницу <...> Наконец 18-го декабря я сел писать новый роман...»[12]. Сохранились тризаписные книжки, в которых разрабатывался замысел начальной и уточнялисьвнутренняя концепция, образы и развитие действия окончательной редакции«Идиота»[13].

Геройначальных планов ранней редакции — младший нелюбимый сын в разорившемсягенеральском семействе. Разрушение уклада его, возникновение в нем сложныхдраматических отношений Достоевский использовал для того, чтобы изнутрипоказать социальные процессы времени. Идиот кормит семью, унижен, боленпадучей. Идиотом он прослыл из-за нервности, необычности слов и поступков. Посвоему характеру он близок к Расколькикову. Идиот наделен «гордостьюнепомерной» и «потребностью любви жгучей»: это «формирующийся человек», которыйпри жажде самоутверждения и отсутствии «веры» во что-либо[14],от избытка внутренних сил способен к крайним проявлениям и добра, и зла.

Воспроизведениюатмосферы семейного «безобразия», а также судьбы предшественницы НастасьиФилипповны, названной сначала именем гетевской Миньоны (персонажа романа «Годыученья Вильгельма Мейстера»), а затем Ольги Умецкой, послужил судебный процессУмецких. За процессом этим Достоевский в ту пору внимательно следил по русскимгазетам 2. Миньона-Умецкая, приемыш, падчерица сестры Матери, терпящая в семьеунижения и подвергающаяся «покушениям», характеризуется как «мстительница иангел»[15], вызывая в воображенииписателя облик пятнадцатилетней Ольги (доведенной варварским обращениемродителей, особенно избивавшего ее отца Владимира Умецкого, до того, что оначетыре раза поджигала дом родителей). Другая предшественница НастасьиФилипповны — героиня, условно обозначенная именем шекспировской Геро («Многошуму из ничего»). В ней одновременно проступают и некоторые черты АглаиЕпанчиной.

Вподготовительных набросках к первой редакции «Идиота» можно условно выделитьдевять хронологически разных сюжетных пластов. В каждом из них претерпеваютизменения планы романа, его герои, идеологические акценты в их освещении. Ихотя замысел романа еще далек от окончательного, некоторые зерна, из которыхпроизрастает будущая художественная ткань его, начинают обозначаться. Так, например,в выделяемом условно третьем плане, составленном в середине октября 1867 г., вводится второе, более знатное генеральское семейство. Зарождается мысль о параллели междуЕпанчиными и Иволгиными. Одновременно намечается неизбежная гибель героини вфинале.

Вследующем (четвертом) плане Идиот перемещен в семейство Дяди и сделан егопобочным сыном (причем варьирующаяся ситуация героя — законного или незаконногосына ведет к более позднему роману Достоевского «Подросток»), в одной иззаметок от 22 октября н. ст. 1867 г. фигурирует замысел завязки романа, место ивремя действия которой определяет начало известного нам текста: «22 октября.формулирует свое отношение к главному герою: «Егgо. Вся задача в том, что натакую огромную и тоскующую (склонную к любви и мщению) натуру — нужна жизнь,страсть, задача и цель соответственная: и вот почему, в финале, кончивводевиль, т. е. увезя Геро с ненавистью, вдруг видит, что Геро бросается кнему, ласкается и обещает любовь. Он вдруг воспаляется, прогоняет всех, иденьги. Но Геро пугается его страсти, развязка. В тоске передает ее, норазочарование.

Надобыло с детства более красоты, более прекрасных ощущений, более окружающейлюбви, более воспитания. А теперь: жажда красоты и идеала и в то же время 40 %неверие в него, или вера, но нет любви к нему. „И беси веруют и трепещут"»[16].

Втогдашних набросках намечалась и эволюция Идиота, его преображение, как быпредвосхищающее рождение образа Мышкина: «Финал великой души. Любовь — 3фазиса: мщение и самолюбие, страсть, высшая любовь — очищается человек»[17].

Пройдяразличные стадии развития, в том числе и подобную опустошенному предсамоубийственномусостоянию Ставрогина, воссозданному затем в «Бесах», главный герой в последних,ноябрьских планах первой редакции психологически предваряет Мышкина: это —своеобразный юродивый, он тих, благороден, противостоит вихрю страстей, кипящихвокруг новых героинь Настасьи и Устиньи,— вихрю, который захватываетгенеральскую семью, приводит к смерти Генеральши, бунту детей, объединяетГенерала с развратником Умецким (что напоминает будущий «союз» в романеЕпанчина и Тоцкого). Распадение сложившихся связей, бури, сотрясающие частнуюжизнь людей, составят в окончательном тексте фон для контрастно выступающей поотношению к нему гармонической личности главного героя.

Основываясьна этих планах, Достоевский начал писать, но чувство неудовлетворенности не покидалоего. Ощущение перелома в замысле, необходимости придать центральным действующимлицам более значительный характер нарастало. Оно обозначилось уже взаключительных подготовительных записях первой редакции. «Генерал, она, дети.Лицо Идиота и прочее множество лиц»,— подводил итог Достоевский. И тут же сноваподчеркивал: «Идиотово лицо. Ее лицо величавее. (Сильно оскорблена.)»[18].

Вконце концов, отбросив написанное[19]и перебрав (как следует из приведенного выше эпистолярного свидетельства) с 4по 18 декабря множество планов, Достоевский обрел ту «сверхзадачу», котораяподчинила себе предшествующие его искания,— «идею» изобразить «вполнепрекрасного человека». В письме к своему старому другу поэту А. Н. Майкову от31 декабря 1867 г. Достоевский признавался: «Труднее этого, по-моему, бытьничего не может, в наше время особенно <...> Идея эта и прежде мелькала внекотором художественном образе, но ведь только в некотором, а надобен полный.Только отчаянное положение мое принудило меня взять эту невыношенную мысль.Рискнул, как на рулетке: „Может быть под пером разовьется!"»[20].

Стремясьуспеть к январскому номеру «Русского вестника», с редакцией которого писатель всвязи с просьбой (осенью 1867 г.) о ежемесячных денежных выплатах в счетбудущего романа был связан отныне дополнительными обязательствами, Достоевскийработал очень интенсивно. 24 декабря 1867 г. (5 января 1868 г.) он выслал в Петербург пять глав первой части, пообещав в сопроводительном письме «на днях»отправить шестую и седьмую главы и «не позже 1-го февраля» н. ст. доставить«вторую часть» (под второй частью подразумевались главы с восьмой пошестнадцатую первой части журнального текста романа). Шестую и седьмую главыДостоевский выслал 30 декабря 1867 г. (11 января 1868 г.). Всего, по подсчетам А. Г. Достоевской, в двадцать три дня он написал «около шести печатныхлистов (93 страницы)» для январской книжки «Русского вестника»[21].Приступив к работе над второй половиной первой части 13 января н. ст.,Достоевский, по его словам, «завяз с головой и со всеми способностями<...> приготавливая ее к сроку», и отослал ее в середине февраля н. ст.,опоздал «сильно»[22],но все-таки попал в февральский выпуск журнала. В дальнейшем писателюприходилось работать также в ускоренном темпе, волнуясь и постоянно думая осроках. Принимаясь 7 марта н. ст. 1868 г. (этой датой открываются сохранившиеся наброски окончательной редакции романа) за проектирование последующихчастей «Идиота», Достоевский обычно к концу месяца диктовал А. Г. Достоевскойочередные главы, затем обрабатывал расшифрованные ею стенографические записи,оформлял их окончательно и препровождал в «Русский вестник» с таким расчетом,чтобы они успели попасть в текущий номер журнала, выходившего большей частью вовторой половине месяца. Перерыв в публикации романа был сделан только в марте,когда писатель попросил отсрочки в связи с рождением дочери, а главное, ввидунеобходимости столь же интенсивного предварительного планирования дальнейшегодвижения фабулы.

Рассказываяо ходе работы уже после отсылки начальных семи глав, Достоевский писал Майкову:«В общем план создался. Мелькают <...> детали, которые очень соблазняютменя и во мне жар поддерживают. Но целое? Но герой? Потому что целое у менявыходит в виде героя. Так поставилось. Я обязан поставить образ». И вслед затемон сообщал, имея в виду Настасью Филипповну, Аглаю и Рогожина, что «кромегероя» еще есть не менее важный образ «героини, а стало быть, ДВА ГЕРОЯ!!» и«еще два характера — совершенно главных, то есть почти героев»; «побочныххарактеров» же,— по его словам,— «бесчисленное множество». «Из четырех героев,—заключал писатель,— два обозначены в душе у меня крепко, один (видимо, Аглая.)еще совершенно не обозначился, а четвертый, то есть главный, то есть первыйгерой,— чрезвычайно слаб. Может быть, в сердце у меня и не слабо сидит, но —ужасно труден»[23].

Такимобразом, успех всего романа, «целого», для Достоевского зависел от того,насколько ему удастся представить образ человека, идеальное совершенствокоторого пленило бы как современников, так и потомков. 1 (13) января 1868 г. он писал об этом С. А. Ивановой: «Идея романа — моя старинная и любимая, но до того трудная,что я долго не смел браться за нее <...> Главная мысль романа —изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего насвете, а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но даже всеевропейские, кто только ни брался за изображение положительно прекрасного,—всегда пасовал. Потому что это задача безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал— ни наш, ни цивилизованной Европы — еще далеко не выработался». И далее говоряо том, что единственное «положительно прекрасное лицо» для него Христос,Достоевский перечислял лучшие образцы мировой литературы, на которые онориентировался: это, в первую очередь, «из прекрасных лиц» стоящий «всегозаконченнее» Дон-Кихот Сервантеса, затем «слабейшая мысль, чем Дон-Кихот, новсё-таки огромная», Пиквик Диккенса, и, наконец, Жан Вальжан из романа«Отверженные» В. Гюго, писателя, названного Достоевским в 1862 г. в предисловии к публикации русского перевода «Собора Парижской богоматери» «провозвестником»идеи «восстановления погибшего человека» в литературе XIX в.[24].В первых двух случаях, по словам Достоевского, герой «прекрасен единственнопотому, что в то же время и смешон <...> Является сострадание к осмеянномуи не знающему себе цену прекрасному — а, стало быть, является симпатия и вчитателе», «Жан Вальжан, тоже сильная попытка,— но он возбуждает симпатию поужасному своему несчастью и несправедливости к нему общества»[25].Учитывая опыт своих прешественников, Достоевский находит иное решение проблемы«прекрасного» героя, которого устами Аглаи Епанчиной охарактеризует как«серьезного» Дон-Кихота, соотнеся его с героем пушкинской баллады о «рыцаребедном», самоотверженно посвятившим свою жизнь служению высокому идеалу.

Вчерных планах 21 марта н. ст. Достоевский писал: Чем сделать лицо героясимпатичным читателю?

ЕслиДон-Кихот и Пиквик как добродетельные лица симпатичны читателю и удались, такэто тем, что они смешны.

Геройромана Князь если не смешон, то имеет другую симпатичную черту: он! невинен!»[26].

Формулаэта, как и рассказ о пребывании Мышкина в Швейцарии, на родине Руссо, средипатриархального пастушеского народа, в общении с детьми и природой как бысоотносят его образ с руссоистской нормой «естественного человека», которая,однако, в романе осложнена и углублена: перенесенные Мышкиным страдания,болезнь обостряют его чуткость, его способность при всей доброте и невинности«насквозь» проникать в человека.

Называяв набросках к роману героя «Князем Христом», Достоевский исходит из мысли, чтонет более высокого назначения человека, чем бескорыстно всего себя отдатьлюдям, и в то же время сознает, каким препятствием к осуществлению взаимнойобщечеловеческой любви и братства стали психология современного, во многомэгоистического человека, состояние общества с господством тенденций кобособлению и самоутверждению каждого из его членов. Это чувство особеннообострилось у Достоевского, как свидетельствуют «Зимние заметки о летнихвпечатлениях», после первого заграничного путешествия, когда писатель наблюдалжизнь Западной Европы тех лет. С тревогой думал Достоевский о подобных же силахразъединения, вызванных к жизни новой буржуазной эпохой в России.

Ужев планах первой редакции главный герой претерпевал определенную трансформацию,поднимаясь и совершенствуясь на путях «любви». В набросках ко второй редакции12 марта 1868 г. Достоевский сформулировал в записных книжках: «В РОМАНЕ ТРИЛЮБВИ: 1) Страстно-непосредственная любовь — Рогожин. 2) Любовь из тщеславия —Ганя. 3) Любовь христианская — Князь»[27].Миссия Мышкина по отношению к Настасье Филипповне определялась в набросках какстремление «восстановить и воскресить человека!»[28].Трагическая же судьба Настасьи Филипповны, как отмечалось выше, былапредопределена на ранних ступенях замысла. С ее образом в романе связана темаоскорбленной и поруганной «красоты». Став жертвой чувственности опекуна,«букетника» Тоцкого, а затем предметом циничного денежного торга, НастасьяФилипповна «из такого ада чистая» вышла. Пораженный ее «удивительным лицом»князь размышляет над ее портретом: «Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала,а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в началещек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабыдобра! Все было бы спасено!»,— а художница Аделаида Епанчина, глядя на тот жепортрет, находит, что такая красота «сила», с которой «можно мир перевернуть!»[29]. Имея в виду преждевсего подобную освященную страданием, одухотворенную красоту, Достоевский враздел тетради, заполненной подготовительными записями, озаглавленный «Нотабеныи словечки», внес заметку: «Мир красотой спасется. Два образчика красоты»[30].

Мысльэта повторена в третьей части романа (как суждение Мышкина в пересказе ИпполитаТерентьева, в ночь, когда последний решал для себя вопрос «быть или не быть»).Здесь говорится: «мир спасет красота!»[31].

Водном из ранних планов (от 12 марта н. ст.) действие, связанное с НастасьейФилипповной, представлялось следующим образом: «С Н<астасьей>Ф<илипповной> дело идет весь роман так: Сначала ошеломленная, что сталакнягиней,— в прачки. Потом — строгой и гордой княгиней. Аглая устраивает ейпубличное оскорбление (сцена). 4-я часть (кончается).

Развратнеслыханный. Исповедь Князя Аглае Темное исчезновение, ищут, в борд<еле>.Хочет умертвить себя.

Восстановление.Аглая и Князь перед нею, ищут спасти ее. Она умирает или умерщвляет себя. NB.Рогожин. Аглая выходит за Князя — или Князь умирает.

Князьробок в изображении всех своих мыслей, убеждений и намерений. Целомудрие исмирение. Но тверд в деле.

Главноесоциальное убеждение его, что экономическое учение о бесполезности единичногодобра есть нелепость. И что всё-то, напротив, на личном и основано»[32].

Постепеннообраз Настасьи Филипповны все более очищается, оттеняется богатство еевнутреннего мира и в то же время подчеркивается полная утрата ею веры в себя,ее болезненное состояние, одержимость.

ВзаимоотношенияМышкина и Настасьи Филипповны предстают в эволюции: вначале он «любил ее, о,очень любил...». Позднее же, после мучительного времени, проведенного подленее, как рассказывает князь Аглае, Настасья Филипповна «угадала», что ему уже«только жаль» ее, но в то же время у него точно сердце «прокололи раз навсегда»[33]. В жизнь Мышкина входитАглая, о которой, по его признанию, князь вспоминал как «о свете»[34]. Среди набросков отсередины апреля выделена запись: «РАЗВИТИЕ ПО ВСЕМУ РОМАНУ ЧУВСТВ КНЯЗЯ КАГЛАЕ»[35]. Прототипом ее послужилаАнна Васильевна Корвин-Круковская, ставшая впоследствии женой участникаПарижской коммуны Ш.-В. Жаклара,— девушка подобного же характера и социальногоположения. С нею Достоевский познакомился, напечатав в 1864 г. в «Эпохе» ее первые литературные опыты — рассказы «Сон» и «Михаил». Писатель был увлеченАнютой Корвин-Круковской, сделал ей предложение, которое, однако, не привело кбраку. Ситуация эта во многом напоминала положение Мышкина как возможногожениха Аглаи. Вообще история знакомства Достоевского с семьей Корвин-Круковских:матерью Елизаветой Федоровной, старшей дочерью Анютой и младшей — будущимзнаменитым математиком С. В. Ковалевской — отразилась в изображении отношенийМышкина с семейством Епанчиных, вплоть до прозвучавшего в обеих гостинныхрассказа о смертной казни — воспоминаний писателя о минутах, проведенных имперед внезапной отменой расстрела на Семеновском плацу[36].

Аглаяотчасти близка к ряду своих реальных и литературных современниц и жаждет, кактургеневская героиня из «Накануне», по выражению Добролюбова, «деятельногодобра», «пользу приносить». Она глубже других поняла и оценила Мышкина, недаромона не только сравнивает его с «рыцарем бедным», не только считает его «засамого честного и за самого правдивого человека, всех честнее и правдивее», нои произносит проникновенные слова о «двух умах», по особому раскрывающиеавторский подтекст названия романа, связанный с традицией изображения «дурака»и юродивого в народных сказках и древнерусской литературе: «… если говорят провас, что у вас ум… то есть, что вы больны иногда умом, то это несправедливо;я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле больны умом (вы,конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю), то зато главный ум увас лучше, чем у них всех, такой даже, какой им и не снился, потому, что естьдва ума: главный и не главный»[37].

Вподготовительных заметках к роману Достоевский отмечал сочетание в Аглае«ребенка» и «бешеной женщины», чистоты и стыдливости с непомерной гордостью. Неслучайно в так называемой «сцене соперниц» она «падает», оскорбляя НастасьюФилипповну и вызывая в ней ответное чувство гордого негодования.

Стольже сложен психологически и образ четвертого участника конфликтной ситуации —Рогожина. Мрачная любовь-страсть к Настасье Филипповне выбила его из обычнойжизненной колеи. Его натура не лишена стихийных народных черт — широты,внутренней силы, порывов благородства. Несмотря на необразованность, он наделенглубоким умом, способным постигать суть вещей. Но в нем живет и собственник,вобравший веками выработавшиеся инстинкты его предков-накопителей. Не случись сним «этой напасти», не повстречайся ему Настасья Филипповна, «пожалуй», стал быон в скором времени, как говорит ему Мышкин, «точь-в-точь» как отец, засел бы вугрюмом родительском доме с послушной женой «ни одному человеку не веря<...> и только деньги молча и сумрачно наживая». Союз между ним и«мечтательницей» Настасьей Филипповной, тянущейся душою к Мышкину, вряд ливозможен, и понимание этого держит его в состоянии постоянного озлобления.Иногда в редкие минуты уважения к нему Настасьи Филипповны, как например вэпизоде с чтением принесенной ею «Истории» Соловьева, проявляется и в нем жаждапочувствовать себя «живым человеком». Желая моментами верить в его «огромноесердце», Мышкин сознает, что не сможет Рогожин стать «братом» и «другом»Настасьи Филипповны, не вынесет своих ревнивых мук, рождающих ненависть вместолюбви.

Непосредственнымтолчком к оформлению образа купца-убийцы явился судебный процесс московскогокупца В. Ф. Мазурина, убившего ювелира Калмыкова. Подробные отчеты по его делус описанием обстоятельств убийства и сведениями о самом преступнике былиопубликованы в газетах в конце ноября 1867 г., т. е. как раз в то время, когда писатель начал обдумывать вторую, окончательную редакцию «Идиота». Как иРогожин, Мазурин принадлежал к известной купеческой семье, был потомственнымпочетным гражданином, владельцем доставшегося ему после смерти отцадвухмиллионного капитала, жил в фамильном доме вместе с матерью. Там он изарезал бритвой, крепко связанной бечевою, «чтоб бритва не шаталась и чтобудобнее было ею действовать», свою жертву. Труп убитого Калмыкова он спрятал внижнем этаже, накрыв купленной им американской клеенкой и поставив рядом четыреподдонника со ждановской жидкостью (средство для дизенфекции и уничтожениязловония); в магазине купца, где было совершено убийство, полиция, кроме того,нашла нож со следами крови, купленный Мазуриным «для домашнего употребления».Ряд подобных деталей предваряет и сопровождает картину гибели НастасьиФилипповны. В романе есть и прямое упоминание о Мазурине: на своих именинах, впервый день действия романа, «в конце ноября» 1867 г., Настасья Филипповна говорит о прочитанных ею газетных сообщениях по этому делу[38], и это звучит какзловещее предзнаменование[39].Однако по своему внутреннему облику Рогожин не похож на Мазурина, он сложнее ичеловечнее.

Какотметила А. Г. Достоевская, своего любимого героя — Мышкина писатель наделилавтобиографическими чертами[40].Линия же отношений Мышкина и Настасьи Филипповны могла быть подсказана рядоммоментов из жизни издателя журнала «Русское слово» графа Г. А. Кушелева-Безбородко,который, как и князь Мышкин, был «последним в роде», стал обладателем большогонаследства, страдал тяжелым нервным недугом, занимался благотворительностью,прослыл чудаком, «полоумным» и женитьба которого на «красивой авантюристке» Л.И. Кроль возбудила много толков. Но, по верному замечанию исследователя,реальный образ Кушелева был «слишком мелок для той грандиозной идеи, к которойроманист пришел в ходе творческой работы»[41].

Достоевскийставит перед собой задачу показать, «как отражается Россия» в судьбе иразмышлениях князя, который смущен «громадностью новых впечатлений <...>забот, идей» и ищет ответы на вопрос «что делать?». Подчеркивая сопричастностьсвоего героя судьбам родины и ее людей, он записывает: «Все вопросы и личныеКнязя <...> и общие решаются в нем, и в этом много трогательного инаивного, ибо в самые крайние трагические и личные минуты свои Князь занимаетсяразрешением и общих вопросов...»[42].И далее: «Князь только прикоснулся к их жизни. Но то, что бы он мог сделать ипредпринять, то все умерло с ним. Россия действовала на него постепенно.Прозрения его.

Ногде только он ни прикоснулся — везде он оставил неисследимую черту. И потомубесконечность историй в романе (misérabl'åй всех сословий) рядом стечением главного сюжета»[43].

Всоответствии с этой программой Мышкин уже на первых страницах романа обращендушой к России, едет на родину полный ожидания и интереса ко всему, что тампроисходит. Вернувшись в Петербург, он убеждается, что «есть, что делать нанашем русском свете», становясь своеобразным «деятелем» в духе «почвеннических»идей, дорогих самому Достоевскому. Западной цивилизации, идеалу буржуазногокомфорта автор и его герой противополагают идею самобытного пути России, аоторвавшемуся от «почвы» верхнему слою — ее народ, в натуре которого, какполагал Достоевский, были заложены начала подлинного общечеловеческогобратства. Мышкин свободно и чистосердечно говорит с лакеем и с пьяным солдатом,продавшим ему оловянный крест за серебряный. Мышкин становится свидетелем иучастником споров и обсуждений самых различных актуальных вопросов современнойжизни: о новых судах и адвокатах, доходящих до «извращения» понятий огуманизме, о преступлениях и их причинах, о праве силы и парадоксальномосвещении его в нашумевшей книге Прудона, о железных дорогах и самочувствиичеловека эпохи «промышленного» прогресса, о «благодетелях» человечества типаМальтуса с его теорией перенаселения, о русских либералах, о национальнойсамобытности русской литературы, о будущем России и т. п.

Широкопредставлены в «Идиоте» и различные «фантастические» слои русского общества. Между«мизераблями всех сословий» выделяется вездесущий чиновник Лебедев, «гениальнаяфигура», по определению автора.— Он «и предан, и плачет, и молится, и надуваетКнязя, и смеется над ним. Надувши, наивно и искренно стыдится Князя»[44]. В том же ряду иотставной поручик, «кулачный боец» Келлер, автор фельетона против Мышкина, азатем шафер на его несостоявшейся свадьбе «Фантастичны» и отставной генералИволгин, вдохновенный враль и фантазер, жилец Иволгиных Фердыщенко, человек безопределенных занятий, циник и «шут», мнимый сын Павлищева Бурдовский, больной икосноязычный, со всей сопровождающей его компанией «Истории» их воссоздают«хаотическое» течение современной жизни в самых разнообразных отражениях.

Особоеместо среди вставных повестей занимает «Необходимое объяснение» ИпполитаТерентьева. «Бунт» его играет важную роль в общем идейно-философском звучанииромана. В соприкосновении с этими смятенными «фантастическими» персонажами яркообнаруживается своеобразие детски-мудрого героя.

Втексте упоминаются среди ряда других характерных знамений времени двапреступления, о которых Достоевский прочел в «Голосе» незадолго до начала или впериод работы над «Идиотом»,— убийство восемнадцатилетним гимназистом польскогопроисхождения, дворянином Витольдом Горским в Тамбове с целью ограбления в домекупца Жемарина, где он давал уроки его одиннадцатилетнему сыну, шести человек(жены Жемарина, его матери, сына, родственницы, дворника и кухарки) и убийствои ограбление девятнадцатилетним студентом Московского университета Даниловымростовщика Попова и его служанки Нордман. В первом преступлении Достоевскогоособенно потряс ряд подробностей: Горский характеризовался учителями как умныйюноша, любивший чтение и литературные занятия; задумав преступление, онзаблаговременно достал не совсем исправный пистолет и починил его у слесаря, атакже по специально сделанному рисунку заказал у кузнеца нечто вроде кистеня,объяснив, что подобный инструмент необходим ему для гимнастики. Горский призналсебя на суде неверующим[45].Достоевскому он казался характерным представителем той части молодежи, накоторую «нигилистические» теории 1860-х годов имели отрицательное влияние.Первое сообщение о деле Данилова появилось в момент публикации начальных глав«Преступления и наказания» и поразило современников и самого писателя некоторымсходством между ситуацией, воссозданной в романе, и обстоятельствами убийства,совершенного образованным преступником, о незаурядной внешности и уме которогоговорилось в последующих хрониках. В конце ноября 1867 г., в период обдумывания замысла «Идиота» стала известна знаменательная подробность. Попоказаниям арестанта М. Глазкова, которого убийца вынуждал принять на себявину, Данилов совершил убийство после разговора с отцом. Сообщив ему о своем намерениижениться, Данилов получил совет «не пренебрегать никакими средствами и, длясвоего счастья, непременно достать денег, хотя бы и путем преступления»[46]. В «Идиоте» отсвет этихисторий падает на изображение молодых «позитивистов», в частности племянникаЛебедева, которого дядя называет убийцей «будущего второго семействаЖемариных». Сопоставление компании Бурдовского с Горским и Даниловым, очевидно,преследовало цель показать, что естественнонаучные и материалистические теории60-х годов могли быть в вульгаризированном, «уличном» варианте использованы дляоправдания преступлений, вели к «шатанию мысли». Мотив этот, однако, подчинен вромане общему его критическому пафосу, направленному против антидуховногоначала нового буржуазного «века», когда предметом купли и продажи стали красотаи человеческое достоинство, а страсть к наживе и денежный ажиотаж заменилипрежние идеалы. Крушение нравственных устоев в «век пороков и железных дорог» —тема «апокалипсических» речей Лебедева.

Противопоставляяв лице Мышкина своеволию и индивидуализму начало любви и прощения, Достоевскийне лишает своей симпатии и сочувствия бунтующих, непокорных своих героев.Особая привлекательность Настасьи Филипповны, неотразимость ее красоты — в еегордой непримиримости, максимализме ее чувств и стремлений. Больной чахоткойюноша Ипполит доходит до дерзкого богоборчества, протестуя против того, чтобыло обречено на смерть и уничтожение даже такое «великое и бесценное» явление,как Христос.

Входе обдумывания фабулы романа, вскоре после того как выясняется, что князю неудастся спасти Настасью Филипповну от ножа Рогожина, в одной из ранних(апрельских) записей появляется первый проект заключительных частей романа:«ИДИОТ ВИДИТ ВСЕ БЕДСТВИЯ. БЕССИЛИЕ ПОМОЧЬ. ЦЕПЬ И НАДЕЖДА. СДЕЛАТЬ НЕМНОГО.ЯСНАЯ СМЕРТЬ. АГЛАЯ НЕСЧАСТНА. Нужда ее в Князе»[47].

Вскореэтот проект конкретизируется: «NB. Симпатичнее написать, и будет хорошо.

Главнаязадача: характер Идиота. Его развить. Вот мысль романа. Как отражается Россия.Все, что выработалось бы в Князе, угасло в могиле. И потому, указав постепеннона Князя в действии, будет довольно.

Но!Для этого нужна фабула романа.

Чтобочаровательнее выставить характер Идиота (симпатичнее), надо ему и поледействия выдумать. Он восстановляет Н<астасью> Ф<илипповну> идействует влиянием на Рогожина. Доводит Аглаю до человечности, Генеральшу добезумия доводит в привязанности к Князю и в обожании его.

Сильнеедействие на Рогожина и на перевоспитание его. (Ганя пробует сойтись сРогожиным). Аделаида — немая любовь. На детей влияние. На Ганю — до мучения («Явзял свое»). NB. (Варя и Птицын отделились.) Даже Лебедев и Генерал. Генерал вкомпании Фердыщенка. Кража с Фердыщенкой»[48].

Вболее поздних (сентябрьских) набросках, когда Достоевский уже работал надтретьей частью, сосуществуют рядом два плана окончания романа, сакцентированием в первом из них основной черты каждого из действующих лиц:«Аглая уже помирилась с семейством даже. Торжественно невеста Князя — и вдругсмерть Н<астасьи> Ф<илипповны>. Князь не прощает Аглае. С детьми.

ВКнязе — идиотизм!.. В Аглае — стыдливость. Ипполит — тщеславие слабогохарактера. Н<астасья> Ф<илипповна> — беспорядок и красота (жертвасудьбы). Рогожин — ревность. Ганя: слабость, добрые наклони <ости>, ум,стыд, стал эмигрантом. Ев<гений> П<авлович> — последний типрусского помещика-джентельмена. Лизавет<а> Прокоф<ьевна> — дикаячестность. Коля — новое поколение.

Оказывается,что Капитанша преследовала Генерала по наущению Ипполита. Ходит по его дудке.Все по его дудке. Власть его над всеми»[49].

Вдругом плане развязка вновь перекликается с намечавшейся первоначально: «Подконец Князь: торжественно-спокойное его состояние! Простил людям.

Пророчества.Разъяснения каждому себя самого. Времени. Прощение Аглаи.

Аглаяс матерью — живет и путешествует»[50].

Вэту же пору Достоевский испробывал и ряд иных поворотов сюжета. Размышляя, несделать ли Ипполита «главной осью всего романа», писатель составил план, покоторому тот с помощью различных психологических ухищрений донимал князя,«овладел» всеми остальными героями, разжигая и стравливая их, и кончал местьювсем и убийством Настасьи Филипповны: «ГЛАВНОЕ. NB. КНЯЗЬ НИ РАЗУ НЕ ПОДДАЛСЯИППОЛИТУ И ПРОНИКНОВЕНИЕМ В НЕГО (ОБ ЧЕМ ПРО СЕБЯ ЗНАЕТ ИППОЛИТ И ЗЛИТСЯ ДООТЧАЯНИЯ) И КРОТОСТИЮ С НИМ ДОВОДИТ ЕГО ДО ОТЧАЯНИЯ. Князь побеждает егодоверчивостью.

1.2. Драматургия романа Ф.М. Достоевского«Идиот»

В«Идиоте» (1867) Достоевский сделал попытку создать образ «положительнопрекрасного» человека. Герой романа — человек исключительного душевногобескорыстия, внутренней красоты и гуманности. Хотя князь Мышкин по рождениюпринадлежит к старинному аристократическому роду, ему чужды сословныепредрассудки, он по-детски чист, наивен и бескорыстен. Знакомые Мышкину сдетства боль и чувство отверженности не ожесточили его — наоборот, они породилив его душе особую, горячую любовь ко всему живому и страдающему. Но присвойственном ему бескорыстии и нравственной чистоте, роднящих его с Дон Кихотоми пушкинским «Рыцарем бедным», «князь-Христос» (как автор называл своеголюбимого героя в черновиках романа) не случайно повторяет в романестрадальческий путь евангельского Христа, Дон Кихота, пушкинского «Рыцарябедного». И причина этого не только в том, что, окруженный реальными, земнымилюдьми с их разрушительными страстями, князь невольно оказывается захваченнымкруговоротом этих страстей. Истоки безысходно трагической судьбы Мышкина,кончающего безумием, не только в беспорядке и нескладице окружающего его мира,но и в самом князе. Ибо так же, как человечество не может жить без душевнойкрасоты и кротости, оно (и это сознает автор «Идиота») не может жить безборьбы, силы и страсти. Вот почему рядом с другими дисгармоническими,страдающими, ищущими и борющимися натурами Мышкин оказывается в критическиймомент своей жизни и жизни окружающих его близких людей реально беспомощным. Налюбовь двух женщин, борющихся за его сердце, герой романа может ответить лишьсочувствием и жалостью[51].

Кактрезвый наблюдатель, Достоевский не мог закрыть глаза на новые чертыобщественной и культурной жизни России. Но его представления о возможности дляРоссии идти вперед, в отличие от Запада, без коренных социально-политическихпреобразований создавали стену взаимного отчуждения между Достоевским иучастниками освободительной борьбы. Высоко оценивая глубину и страстностьисканий, нравственную бескомпромиссность и способность лучших представителейрусской молодежи к самопожертвованию, Достоевский не сочувствовалреволюционному направлению ее исканий, видя в нем одно из проявлений отвергнутогоим «западничества». Еще в статьях периода «Времени» и «Эпохи» Достоевскийсформулировал тезис, согласно которому преимущество России перед Западом в том,что широкие слои русского народа сохранили живые ростки инстинктивногобратского чувства между людьми, утраченного на Западе вследствие отчуждения иобособления людей друг от друга. Позднее Достоевский вносит новые черты в своепротивопоставление России и Запада: вслед за И. В. Киреевским, А. С. Хомяковыми другими идеологами русского славянофильства он утверждает, что сохранитьживым братское чувство, утраченное, как он полагает, на Западе, России помоглавосточнохристианская традиция, воспринятая и сохраненная православной церковьюв противоположность западноевропейским католичеству и протестантизму с присущимим уже с самого момента их зарождения атомизирующим, рационалистическимначалом.

Фрэнквыделяет в романе три сюжетные линии[52].Первая, сосредоточивающаяся на Настасье Филипповне, Рогожине и Мышкине,исчезает на долгое время в течение второй и третьей частей. Их случайноевнезапное появление только напоминает нам более ощутимо, что эти герои побольшей части чужды действию, развивающемуся в этих частях. Вторая из сюжетныхлиний Фрэнка, сосредоточившаяся на треугольнике: Мышкин, Аглая, Радомский (или,возможно, Мышкин, Аглая и Ганя), представляется анемичной, поскольку ни Ганя,ни Радомский не являются разработанными характерами. Третья линия Фрэнка,Мышкин и молодые нигилисты, очевидно рудиментарна. Вновь и вновь чувствуется,что Достоевский молотит куда ни попадя, поскольку он изобретает происшествия,которые никак не подготовлены, и подготавливает нас к происшествиям, которые непроисходят.

ХарактерМышкина кажется непоследовательным. В первой части он похож на ребенка, и самговорит о себе в этом смысле; но в начале второй части, когда Лебедев пытаетсяпровести его, Мышкин замечает: «Вы меня за маленького принимаете,Лебедев»[53],и выказывает мирскую мудрость, отсутствующую в первой части. Первая часть никакне подготавливает нас к тому, что Мышкин увлечется славянофильскими идеями илибудет обладать знанием русского народа, несмотря на то что так долго жил вшвейцарской клинике. Однако он говорит об этом с большим знанием дела и однаждыдаже претендует на понимание русских преступников, поскольку часто посещалтюрьмы. Мы думаем: может быть, Достоевскому, бывшему в сибирской тюрьме,принадлежат эти высказывания, а вовсе не его герою?

Перваячасть не дает никакого намека на то, что герой романа – эпилептик, хотя этонесчастье будет играть огромную роль в том, что последует. И наоборот, вначалебольшое значение придается каллиграфическому мастерству Мышкина, о котором ужене вспомнят до конца книги. В первой части Мышкин заявляет, что не можетжениться «по болезни». Вне зависимости от того, какое значение можетбыть вложено в это слово, трудно понять, почему он забывает о своейнеполноценности, когда начинает свататься к Аглае. Или об этом забыл автор?

Первыестраницы романа представляют Мышкина в роли «золотого осла». В романеАппулея герою, превращенному в осла, дозволяется слышать сугубо приватныеразговоры, потому что никто не стыдится раскрывать секреты перед ослом. И вотГаня и Епанчин именно таким образом говорят в присутствии Мышкина (любящегоослов), потому что, будучи идиотом, он не может уловить значение того, чтослышит. В такие минуты хочется назвать этот роман «Золотой идиот». Нов последующих частях романа эта ослиная роль полностью утрачивается. Напротив,люди умышленно заводят кругом секреты, чтобы обмануть Мышкина.

Впервой части, когда генерал Иволгин заявляет, что был знаком с отцом Мышкина,Мышкин сообщает, что его отец «умер под судом, хоть я и никогда не могузнать, за что именно»[54].Но когда компания Бурдовского изобретает клеветнический навет на его отца,Мышкин заявляет с большой уверенностью, что ничего подобного не происходило. Мыне слышали ничего о том, что он получил какие-либо дополнительные сведения. Насамом деле, первое сообщение об отце Мышкина оказывается сброшенным ботинком,заставляющим нас отыскивать ему пару. Романисты обычно упоминают тайны — ктородители Эстер Саммерсон в «Холодном доме»? — чтобы потом разрешитьих. Но если этот вопрос никогда не будет поднят вновь, зачем вообще о немупоминать?

«Идиот»имеет успех, потому что он создан в соответствии с поступательным принципом,который ощущается читателем. Непроработанность плана становится частью интереса,поскольку читатель ощущает автора внутри романного мира, пытающимся, подобносвоим собственным героям, исправить вещи, которые он не может сделатьнебывшими. Где-то по пути Достоевский решил, к тому же, сделать природупоступательного (процессуального) мышления ключевой темой самого произведения.Мы наблюдаем процесс мышления в его поступательности (процессуальности), помере того как мы наблюдаем процесс формирования романа, в котором людимучительно озабочены временем и процессом.

Вотсутствие плана целого события не несут на себе ощущения неизбежности,которое, как это бывает, как раз является одной из тем этой книги. В хорошосделанном романе мы видим, что события должны быть такими, какие есть. Героимогут верить, что они свободны, но на самом деле, как пишет Бахтин, их действияуправляются «эстетической необходимостью», столь же нерушимой, каксамый неколебимый детерминизм. В «Идиоте» это не так.

Вжизни, как сообщает нам Ипполит, много событий может произойти в один и тот жемомент, и какая-нибудь малость может послужить причиной того, что однореализуется предпочтительно перед другими. Будучи же реализованной,возможность, скорее, чем имевшаяся альтернатива, становится основанием дляпоследующих событий; таким образом события ответвляются от исходного. И такразные малости оказывают сцепляющее действие на время. Ипполит замечает:«Тут ведь целая жизнь и бесчисленное множество скрытых от насразветвлений. Самый лучший шахматный игрок, самый острый из них можетрассчитать только несколько ходов вперед… Сколько же тут ходов и сколько намнеизвестного?»[55].Время головокружительно разветвляется.

Временнаяструктура, которую описывает Ипполит, это, на самом деле, временная структурасамого романа. Автор с легкостью мог бы отнести к своей собственной работеслова Ипполита о том, что: «Я даю себе слово нарочно не переправлять вэтой рукописи ни строчки, даже если б я сам заметил, что противоречу себе черезкаждые пять строк. Я хочу именно определить завтра за чтением, правильно лилогическое течение моей мысли;… и верно ли, стало быть, все то, что я в этойкомнате в эти шесть месяцев передумал, или только один бред»[56]. «Идиот» такженаписан без известного наперед плана и частенько походит на бред. У негосумасшедший темп и судорожный ритм, он почти эпилептичен в своей трясучке,благодаря которой еще больше приковывает внимание читателя. Подобно исповедиИпполита, книга то собирается с силами, то отдает себя на волю волн. И в каждыймомент мы чувствуем, что, что бы ни произошло, могло бы произойти и что-нибудьсовсем другое.

Бесчисленноемножество событий клубится в облаках причинной связи, и многое из того, что неслучилось, почти физически ощутимо. «Идиот», мы чувствуем это, естьтолько один из многих возможных «Идиотов», так же как события в жизнимогли бы быть бесконечно другими. Время разветвляется, и то же происходит сроманом. Временная структура книги находится в каком-то жутковато необъяснимомсоответствии развиваемой в ней теме времени, и это одна причина, по которой ееочевидные структурные изъяны — и не изъяны вовсе.

1.3. Нравственная проблематика романа

Идеал«положительно прекрасного» человека Достоевский выразил в романе «Идиот». Геройего Мышкин — «князь Христос», выросший вдали от общества, чуждый егосословно-эгоистических страстей и интересов, — человек исключительногодушевного бескорыстия, красоты и гуманности, предощущающий радостную гармонию,ожидающую человечество в будущем. Подобно своему евангельскому прообразу, онгибнет в борьбе неудовлетворенных эгоистических интересов и страстей, волнующихсовременное общество.

Спервых страниц произведения Достоевский окружил образ князя Мышкина ореоломудивительной детской трогательности, наивности и душевной чистоты. Князь визображении романиста — это образ не традиционного, евангельского, а«современного» Христа: реального, живого русского человека 60-х гг., сердцекоторого открыто людям, до краев переполнено чистой и горячей любовью куниженным и оскорбленным. Каждое мгновение жизни представляется ему чудом,вызывает у него чувства благодарности, восторга и умиления, а все люди —независимо от происхождения и имущественных различий — вправе рассчитывать наего бескорыстное, братское участие. Полный любви к человечеству, Мышкин,подобно Христу, приходит в мир из заоблачных высот, чтобы отдать свою жизнь заокружающих людей и искупить их грехи своим страданием[57].

Вромане воссоздана широкая картина русского общества конца 60-х гг., многиезлободневные вопросы жизни которого обсуждаются в проходящих через весь романбеседах и спорах между его персонажами. Разрабатывая фабулу и характеры героев«Идиота», Достоевский, как это было для него обычным, отталкивался от материалатогдашней газетной хроники, русской и заграничной, в частности от материалауголовных процессов второй половины 60-х гг., откуда он почерпнул немалохарактерных деталей, использованных на страницах романа. Но хроникальныйгазетный материал подвергся в «Идиоте» глубокому и сложному философскому ипсихологическому переосмыслению. «Будничный», прозаический план сочетается в«Идиоте», как во всех романах Достоевского, с более глубоким,философско-символическим. История князя Мышкина и петербургской «камелии»Настасьи Филипповны — это как бы перенесенная в гущу современности историянового Христа и новой Марии Магдалины, трагический исход которой, в пониманииавтора, является в то же время суровым осуждением жизни и нравов лживого илицемерного европейского общества XIX в.

Достоевскийлюбил вводить в свои романы, по примеру Шекспира, образы гримасничающихтрагикомических персонажей, своего рода современных шутов и буффонов, в речахкоторых горькая правда о себе и окружающем мире скрыта под оболочкойдобровольного, нередко вымученного шутовства и паясничества. В «Идиоте» кразряду добровольных шутов, сквозь нелепые и комические речи которых читателюслышатся страдание, отзвуки перенесенных унижений, сообщивших им своеобразнуюироническую мудрость, принадлежат чиновник Лебедев и генерал Иволгин.

Кцентральным сценам романа, где автор поручает Лебедеву роль иронического судьиокружающего его общества, — относятся сцены толкования им Апокалипсиса. НазываяXIX век «веком пороков и железных дорог», Лебедев заявляет, что причинойстраданий человека этой эпохи является утрата той объединяющей мысли и технравственных связей, которые соединяли людей в прежние, более грубые ипримитивные времена. В результате в современном промышленном обществе достиглосвоего предела нравственное разобщение людей, «помутились источники» живойжизни[58].

Противтрагического разобщения людей в мире лжи и эгоистического расчета, «пороков ижелезных дорог» и борется Мышкин — любимый герой Достоевского. В отличие отдругих персонажей романа для князя не существует деления людей на «далеких» и«близких», как не существует деления вещей на «твое» я «мое». Все люди —генерал и его лакей, содержанка Настасья Филипповна и избалованная своевольнаяАглая, богатые и бедные, счастливые ж страдающие — одинаково близки Мышкину,вызывают у него одно и то же чувство удивления, рожденное сознаниемнеповторимости их человеческой индивидуальности, одно и то же братское участие.Глубоко проникая в душу каждого из окружающих и видя там своим взоромясновидящего знакомую ему по собственному опыту нравственную борьбу междудобром и злом, князь стремится подавить скрытые в душе других персонажейэгоистические страсти, способствовать победе свойственных им светлых,альтруистических чувств и побуждений.

Ивсе же вмешательство князя в судьбы других героев пи в одном случае не приводитк счастливой развязке. Несмотря на глубокое, скорбное понимание им гибельныхстрастей и побуждений Рогожина, Настасьи Филипповны, Аглаи, ее родителей исестер, Гани Иволгина, Лебедева, переживаний умирающего от чахотки и при этомглубоко страдающего от своего одиночества юноши-атеиста Ипполита Терентьева,князь не может предотвратить рост мрачной ревности Рогожина, его покушения наМышкина, убийства им Настасьи Филипповны, как не может помочь исцелению самойНастасьи Филипповны и Аглаи. Вихрь темных эгоистических страстей, взращенных«веком пороков и железных дорог», оказывается сильнее «князя-Христа». Все, чтоудается совершить Мышкину, прежде чем он навсегда погружается в безумие, — этосвоим братским, глубоко человеческим участием на короткое время облегчитьстрадания других людей, вызванные их разобщенностью, трагической нескладицей инеустройством мира. Победить же враждебные людям силы Мышкину не дано, он самстановится их жертвой и гибнет под их натиском. В этом — глубокий трагическийсмысл романа, в котором получили выражение страстное неприятие романистом новойдля России индивидуалистической промышленной эпохи и в то же время отчетливоесознание невозможности победить порождаемые ею в человеке темные страсти личнымпримером одного человека — как бы возвышен и чист ни был утверждаемый им идеали как бы безгранична ни была его способность к любви и самопожертвованию во имявсеобщего счастья.

Глава 2. Образ НастасьиФилипповны в романе Ф.М. Достоевского

2.1. Характеристика жизни

КнязьЛев Николаевич Мышкин приезжает в Петербург из Швейцарии. Ему двадцать шестьлет, он последний из знатного дворянского рода, рано осиротел, в детствезаболел тяжёлой нервной болезнью и был помещён своим опекуном и благодетелемПавлищевым в швейцарский санаторий. Там он прожил четыре года и теперьвозвращается в Россию с неясными, но большими планами послужить ей. В поездекнязь знакомится с Парфеном Рогожиным, сыном богатого купца, унаследовавшимпосле его смерти огромное состояние. От него князь впервые слышит имя НастасьиФилипповны Барашковой, любовницы некоего богатого аристократа Тоцкого, которойстрастно увлечен Рогожин.

Вромане Достоевского «Идиот», действительно, много полемических ссылок на «Чтоделать?» (их подробно рассматривает Г.Е. Тамарченко[59]).Однако, следует заметить, что, в принципе, Достоевский был солидарен сЧернышевским в вопросе необходимости экономической эмансипации женщины,получении ею равных прав с мужчиной на образование и труд. Это сказалось всоздании концепции двух главных героинь романа «Идиот», с которыми претендовалсвязать свою судьбу князь Мышкин. Аглая Епанчина и Настасья Филипповна. «новыеженщины», по-разному воспринимающие эмансипацию и идущие совершенно разнымипутями к своей свободе. В необыкновенно красивой Настасье Филипповне окружающиевидят сильную натуру. Аделаида так характеризует эту потрясающую красавицу:«Экая сила, с этакою красотой можно мир перевернуть»[60].Поведение этой независимой женщины отражает ее внутреннее состояние. Вмолодости она была совращена своим опекуном, Тоцким, и поэтому ненавидитмужчин, с одной стороны, но, с другой, не может существовать без них. Онамечется между князем Мышкиным и Рогожиным, ища спасения и успокоения своейдуши, и ей даже в голову не приходит мысль о том, что не они ее должны спасать,а она сама должна себя спасти, путем отказа от дармовых денег Тоцкого иРогожина, путем самостоятельного труда. Недаром Аглая говорит: «Захотела бытьчестною, так в прачки бы шла»[61].Достоевский смотрел на самостоятельность женщины как на естественный процессэкономического освобождения, то есть труда. Настасья Филипповна жерассматривает этот путь как невозможный для себя, вернее, она даже его нерассматривает, ибо привыкла к роскоши, привыкла быть содержанкой. Именно поэтомуее бунт не имеет иного выхода, чем тот, который дает Достоевский — смерть отножа Рогожина.

Л.А.Левинав статье «Некающаяся Магдалина или почему князь Мышкин не мог спасти НастасьюФилипповну» обращает внимание на то, что роман «Идиот» писался Достоевскимименно в тот период, когда перед ним стояла проблема трудоустройства племянницы(он рекомендовал ей курсы стенографии как средство избавления от нежелательногозамужества). Именно этой племяннице, С.А. Ивановой, была посвящена журнальнаяпубликация «Идиота» (позже Достоевский снимет это посвящение). Незадолго доэтого писатель сам женился на А.Г. Сниткиной, работавшей девушке, котораястенографией зарабатывала себе на жизнь. Л.А. Левина считает, что «в сознанииавтора «Идиота», несомненно, присутствовал вполне реальный и весьма почтенныйобраз самостоятельно работающей женщины, твердо стоящей на собственных ногах»[62]. Таким образом, писателяволновала проблема женской самостоятельности и независимости, и он видел ееразрешение в труде и учебе, а не в раскрепощении нравов.

Исследователитворчества Достоевского чаще всего включают Настасью Филипповну в ряд «павших»женщин, которые есть практически во всех романах писателя, и совершенно нерассматривают этот образ в контексте идей женской эмансипации. Повествователь вромане дает ей такую характеристику: «Жила она больше уединено, читала, дажеучилась, любила музыку. Знакомств имела мало: она всё зналась с какими-тобедными и смешными чиновницами, знала двух каких-то актрис, каких-то старух,очень любила многочисленное семейство одного почтенного учителя, и в семействеэтом и её очень любили и с удовольствием принимали.Кончилось тем, что проНастасью Филипповну установилась странная слава: о красоте её знали все, но итолько; никто не мог ничем похвастаться, никто не мог ничего рассказать»[63]. Героиня стремится ксвободе, независимости, самоутверждению, но, с точки зрения Достоевского, идетсовершенно не тем путем. Следует вспомнить название романа Лескова «Некуда».Некуда идти героине этого романа. Лизе Бахаревой, как некуда идти героине«Идиота» Достоевского, Аглае Епанчиной, которые избрали для себя«революционную» дорогу. Не ту дорогу избрала и Настасья Филипповна, идущая не косознанию своих ошибок, очищению и покаянию, а, напротив, сорвавшаяся врогожинскую беспредельность. Умная, образованная, решительная, свободнаяженщина могла бы найти другой выход из создавшейся ситуации. Писатель несчитает ее положение безвыходным. Другая героиня Достоевского, Грушенька (роман«Братья Карамазовы»), обретает полную независимость и самостоятельность. Онанаходит силы отказаться от статуса содержанки. Писатель дает ей шанс кдуховному возрождению и она использует этот шанс, приняв решение сопровождатьДмитрия Карамазова на каторгу.

ИАглая, и Настасья Филипповна, и Грушенька обладают необыкновенной красотой (какизвестно, портретная характеристика у Достоевского является не толькопластическим изображением наружности человека, но и изображением еговнутреннего облика). Проявление духовности через внешние черты находит своевоплощение в изображении выражения глаз, мимики, жестов, в сужденияхнаблюдателя. Эти героини отличаются не только красотой, но и своим поведением(часто эксцентричным, вызывающим, находящимся на грани сознания и подсознания,вызванным диссонансом внутреннего мира с внешним), своим стремлением обрестилюбовь и гармонию. Интересно, что в этом ряду женских образов гармонию,отчасти, находит лишь Грушенька, во многом изображенная как женщинаобыкновенная, её переживания лишены истерического надрыва, в сравнении спереживаниями Настасьи Филипповны, внешность не имеет черт романтического типа,как у её литературной предшественницы.

Покоренныйкрасотой Настасьи Филипповны, князь приходит к ней вечером. Здесь собралосьразношерстное общество, начиная с генерала Епанчина, тоже увлеченного героиней,до шута Фердышенко. На внезапный вопрос Настасьи Филипповны, выходить ли ей заГаню, он отвечает отрицательно и тем самым разрушает планы присутствующегоздесь же Тонкого. В половине двенадцатого раздается удар колокольчика ипоявляется прежняя компания во главе с Рого-жиным, который выкладывает передсвоей избранницей завернутые в газету сто тысяч.

Иснова в центре оказывается князь, которого больно ранит происходящее, онпризнается в любви к Настасье Филипповне и выражает готовность взять её,«честную», а не «рогожинскую», в жены. Тут же внезапно выясняется, что князьполучил от умершей тетки довольно солидное наследство. Однако решение принято —Настасья Филипповна едет с Рогожиным, а роковой сверток со ста тысячами бросаетв горящий камин и предлагает Гане достать их оттуда. Ганя из последних силудерживается, чтобы не броситься за вспыхнувшими деньгами, он хочет уйти, нопадает без чувств. Настасья Филипповна сама выхватывает каминными щипцами пачкуи оставляет деньги Гане в награду за его муки (потом они будут гордо возвращеныим).

2.2. Последний период жизни

Намечаетсясвадьба князя и Настасьи Филипповны. Событие это обрастает разного родаслухами, но Настасья Филипповна как будто радостно готовится к нему, выписываянаряды и пребывая то в воодушевлении, то в беспричинной грусти. В день свадьбы,по пути к церкви, она внезапно бросается к стоящему в толпе Рогожину, которыйподхватывает её на руки, садится в экипаж и увозит её.

Наследующее утро после её побега князь приезжает в Петербург и сразу отправляетсяк Рогожину. Того нет дома, однако князю чудится, что вроде бы Рогожин смотритна него из-за шторы. Князь ходит по знакомым Настасьи Филипповны, пытаясьчто-нибудь разузнать про неё, несколько раз возвращается к дому Рогожина, нобезрезультатно: того нет, никто ничего не знает. Весь день князь бродит познойному городу, полагая, что Парфен все-таки непременно появится. Так ислучается: на улице его встречает Рогожин и шепотом просит следовать за ним. Вдоме он приводит князя в комнату, где в алькове на кровати под белой простыней,обставленная склянками со ждановской жидкостью, чтобы не чувствовался запахтления, лежит мертвая Настасья Филипповна.

Князьи Рогожин вместе проводят бессонную ночь над трупом, а когда на следующий деньв присутствии полиции открывают дверь, то находят мечущегося в бреду Рогожина иуспокаивающего его князя, который уже ничего не понимает и никого не узнает.События полностью разрушают психику Мышкина и окончательно превращают его видиота.

Оважности заключительной части Достоевский писал: «Наконец, и (главное) дляменя в том, что эта 4-я часть и окончание ее — самое главное в моем романе, тоесть для развязки романа почти и писался и задуман был весь роман»[64]. Парадоксальноепризнание. Можно подумать, что в замысле автора возникла сначала сцена у трупаНастасьи Филипповны, а затем уже из этого «зерна» проросло все то,что ей предшествовало. Черновики же говорят как будто бы о противоположном.«Идиот» был завершен в конце ноября 1868 г., сцена же эта датируется 4 ноября: «Рогожин> и Князь у трупа. Final. Недурно»[65]. И даже после 4 ноябряпланы Достоевского могли серьезно измениться. Так, сцена встречи двух соперниц— Аглаи и Настасьи Филипповны — могла разрешиться гармонически-спокойно, обеони мыслились в ней гордо-возвышенными, самоотверженными. Князю еще даваласьвозможность убедить Настасью Филипповну в своей любви к ней, а не только вхристианском сострадании. Если бы роман пошел по этому руслу, сцены у трупаНастасьи Филипповны могло бы и не быть. Но в том-то и дело: течение роману ужебыло задано так, что этой сцены не могло не быть в нем. Финал и стал тем«магическим кристаллом» («Теперь, когда я всё вижу как в стекле,— я убедился горько, что никогда еще в моей литературной жизни не было у меняни одной поэтической мысли лучше и богаче, чем та, которая выяснилась теперь уменя для 4-й части, в подробнейшем плане»[66]),сквозь который Достоевский узрел «даль свободного романа». В качествеособого приложения к № 12 «Русского вестника» за 1868 г. вышли 4 последние главы последней части (VIII-XI) и Заключение: VIII глава — встречасоперниц, IX-X — подготовка к свадьбе Настасьи Филипповны и князя, скандалпосле побега из-под венца невесты, XI глава — знаменитая сцена у трупа НастасьиФилипповны в рогожинском доме. Следует оговориться: в намерение автора«Идиота» не входила отдельная публикация окончания романа. Всеполучилось случайно: Достоевский не успел к сроку написать весь роман, аредакция «Русского вестника» не смогла, как было обещано, завершитьпубликацию «Идиота» в декабрьском номере. Но случай иногда — внятныйголос судьбы, вестник непременности. Творческая пауза, отделившая четырепоследние главы от предшествующих, — провиденциальна: от исхода встречиНастасьи Филипповны с Аглаей зависела развязка романа. В письме А. Н. Майковуот 11 (23) декабря 1868 г., написанному после того, как сцена встречи соперницприняла в сознании автора итоговый вид, Достоевский сделал поразительноепризнание: «Если есть читатели „Идиота“, то они, может быть,будут несколько изумлены неожиданностию окончания; но, поразмыслив, конечносогласятся, что так и следовало кончить»[67].Здесь же он обещал Майкову после окончания работы над «Идиотом»написать ему как другу, что он сам думает о романе. Обещание Достоевский неисполнил, но приглашение читателю поразмыслить над «неожиданностьюокончания» остается до сих пор в силе. А что, собственно, в нем неожиданного?Казалось бы, наоборот: все узнается и угадывается.

СмертьНастасьи Филипповны от ножа Рогожина напророчена на первых страницах романа.Она очевидна всем героям финальной сцены, Гане Иволгину. На вопрос последнего,женился ли бы Рогожин на Настасье Филипповне, Мышкин ответил: "— Да чтоже, женился, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрез неделю, пожалуй, изарезал бы ее. Только что выговорил это князь, Ганя вдруг так вздрогнул, чтокнязь чуть не вскрикнул"[68].И все это предсказано до встречи с героиней, пророчества же князя — все доединого, — как в этом убеждается читатель «Идиота», исполняются.Рогожин понимает, что, идя за него, Настасья Филипповна выбирает«нож». Мучительная сознательность сделанного героиней последнеговыбора есть не что иное, как самоубийство, Рогожин — исполнитель ее воли.«Мертвенная бледность»[69]Рогожина, неоднократно акцентированная бледность Настасьи Филипповны — в одномсемантическом ряду с белым «как бумага»[70]лицом приговоренного к гильотинированию Легро, белым длинным балахоном,надвинутом на глаза белым колпаком другого смертника. Все это восходит кметаисторическому апокалиптическому символу смерти «коню бледному», оскором приходе которого пророчествует «профессор антихриста» Лебедев.В финале — лишь уплотнение, сгущение этого семантического ряда. Неоднократно,настойчиво читательское внимание направляется на белые опущенные шторы наполовине Рогожина, «белое шелковое платье», «белевшие кружева»Настасьи Филипповны, на кончик обнаженной ее ноги, как бы выточенной измрамора. Композиционная постановка образа Рогожина и Мышкина на протяжениивсего романа двоякая: они или друг против друга («В одном из вагоновтретьего класса, с рассвета, очутились друг против друга, у самого окна, двапассажира — оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щеголевато одетые, обас довольно замечательными физиономиями и оба пожелавшие, наконец, войти друг сдругом в разговор»[71],или Рогожин перед Мышкиным как существом высшим («Я, как тебя нет предомною, то тотчас же к тебе злобу и чувствую, Лев Николаевич»[72]). В сцене у трупаНастасьи Филипповны они не столько «один против другого» или«один пред другим», сколько рядом друг с другом. Е. А. Трофимов вжесте Рогожина, «нежно и восторженно»[73]взявшего князя за руку, приподнявшего его, уложившего рядом с собой на постели,увидел иконографическую деталь иконы «Сошествие во ад», а именно:жест Адама, которого Христос выводит из ада. Отмечу попутно, что в вариантах«Русского вестника» и отдельном издании 1874 года этот жест быликонографически нейтрален: "…он подошел к князю, нежно и восторженно взялего под руку"[74].

Вфинале «Идиота» трудно понять, кто жертва, а кто ее исполнитель. Еслихристианская жертва — знак высшей свободы (ее прообраз — в Иисусовом«молении о чаше»), то языческая — порабощения. Приметымеханистичности (у Достоевского — симптом подчиненности темной силе) — очевидныв финале «Идиота»; ритуальность совершенного убийства — столь жеясна. Настасья Филипповна была заколота ритуальным ножом (перед которым Мышкиниспытывает мистический испуг) «прямо в сердце»[75].Этот факт оговорен как Рогожиным, так и Мышкиным; в черновиках он отмеченнесколько раз с акцентированием сознательности совершенного Рогожным удара[76]. Настасья Филипповнапринесена Рогожиным в жертву своей безумной страсти, тем же ножом и в жертвутому же идолу он хотел принести и Мышкина на гостиничной лестнице. Но и жертвананесла двойной удар — и тоже прямо в сердце. По признанию Мышкина, мрак душиНастасьи Филипповны, ее неочищающие страдания прокололи его сердце навсегда[77]. Так же смертельноранила она и сердце Рогожина. О первой своей встрече с ней он говорит:«Так меня тут и прожгло»[78].Князь пострадал сильнее всех. Если присоединить к двум полученным им ударам всердце еще и смертельное ранение амуром – Аглаей. Он и есть главная жертвафинальной сцены.

2.3. Нравственный облик Настасьи Филипповны

Интригуромана движет элементарная жажда денег. Неслучайно так часто мелькают в кадре ассигнациии драгоценности. Сама Настасья Филипповна стала той самой «дорогойвещью», из-за которой и происходят противные совести и нравственномучувству торги.

НастасьяФилипповна кидает в камин сто тысяч только для того, чтобы увидеть унижениеГани: «Ну, так слушай же Ганя, я хочу на душу твою в последний разпосмотреть; ты меня сам целые три месяца мучил; теперь мой черед.… Долго ливыхватить! А я на душу твою полюбуюсь, как ты за моими деньгами в огоньполезешь»[79].И начинается невиданное зрелище, которым поглощены все действующие лица:«Все затеснились вокруг камина, все лезли смотреть, все восклицали… Иныедаже вскочили на стулья, чтобы смотреть через головы.»[80].«Сам Рогожин весь обратился в один неподвижный взгляд. Он не моготорваться от Настасьи Филипповны»[81].Настасья Филипповна не спускала «огненного, пристального взгляда» сГани, который в свою очередь не мог отвести глаз от затлевшейся пачки. В концеконцов он не выдерживает виденного и падает в обморок.

Втретьей части романа Настасья Филипповна устраивает тайную встречу с княземтолько для того, чтобы на него посмотреть: «Я еду завтра, как ты приказал.Я не буду… В последний ведь раз я тебя вижу, в последний! Теперь уж совсемведь в последний раз!.. Она жадно всматривалась в него, схватившись за егоруки»[82].

Имеютсяв романе также две картины, созданные героями лишь в воображении, но стольподробно описанные ими, вплоть до деталей композиции, что для читателяпропадает всякая разница между этими описаниями и описаниями «реальносуществующих» в романе картин.

Подобнаякартина рисуется Настасьей Филипповной в ее письме к Аглае, в котором онаобъясняется своей сопернице в любви и уговаривает ее выйти за князя замуж. Всесодержание письма выдержано полностью в духе мировоззрения Мышкина и являетсякак бы попыткой осуществления на земле райских отношений. Поэтому НастасьяФилипповна и усваивает невольно манеру князя мыслить зримыми образами:«Вчера я, встретив вас, пришла домой и выдумала одну картину. Христа пишутживописцы все по евангельским сказаниям, я бы написала иначе: я бы изобразилаего одного, — оставляли же его иногда ученики одного. Я оставила бы с ним толькоодного маленького ребенка… Христос его слушал, но теперь задумался; рука егоневольно, забывчиво, осталась на светлой головке ребенка. Он смотрит вдаль, вгоризонт; мысль, великая, как весь мир, покоится в его взгляде; Ребенок замолк,облокотился на его колена, и, подперши ручкой щеку, поднял головку и задумчиво,как дети иногда задумываются, пристально на него смотрит. Солнце заходит… Вотмоя картина! Вы невинны, и в вашей невинности все совершенство ваше. О, помнитетолько это!»[83].

Сочиненныйею сюжет вследствие интуитивного прозрения наглядно отображает перед намивнутренний мир и систему религиозных воззрений Мышкина: на воображаемой картинесоединены Бог, Человек и природа: человечество, уподобившись ребенку,доверилось Христу и постигает его. Христос же объемлет своим мысленным взглядомвесь мир… Одновременно это и проникновение в сущность натуры князя: Христос иребенок — это два ключевых образа для понимания его личности.

Мыслитвидениями также и Настасья Филипповна. Когда она узнает князя, то отождествляетего с идеальным образом, уже давно сложившемся в его мечтах: "… ведь я исама мечтательница… Разве я сама о тебе не мечтала? Это ты прав, давномечтала, еще в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька;думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, — и вот все такого, как ты,воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдругпридет да и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!»Да так, бывало, намечтаешься, что с ума сойдешь..."[84].

Темне менее она бежит от него, ибо считает себя бесконечно недостойной счастья скнязем. В дальнейшем на протяжении всего романа она относится к нему собожанием и преклонением, как к святому или высшему духовному авторитету(вспомним сцену, когда она при свидании в Павловске опускается перед ним наколени, «как исступленная» и целует ему руки[85],потому что продолжает видеть его подобным чуть ли не Христу — единственнаясреди всех прочих героев романа (подтверждением этому служит также сочиненнаяею картина «Христос c ребенком»).

СоздаетНастасья Филипповна и идеальный образ Аглаи, который она рисует ей в письмах:«Не считайте моих слов больным восторгом больного ума, но вы для меня —совершенство! Я вас видела, я вижу вас каждый день. Ведь я не сужу вас; я нерассудком дошла до того, что вы совершенство; я просто уверовала. Но во мнеесть и грех перед вами: я вас люблю. Совершенство ведь нельзя любить; на совершенствоможно только смотреть как на совершенство, не так ли?… Он вас полюбил, видявас только однажды. Он о вас как о свете вспоминал; это его собственные слова,я их от него слышала. Но я и без слов поняла, что вы для него свет. Я целыймесяц подле него прожила и тут поняла, что и вы его любите; вы и он для меняодно».

…Знаете, мне кажется, вы даже должны любить меня. Для меня вы то же, что и длянего: светлый дух; ангел не может ненавидеть, не может и не любить"[86].

Видно,как Настасья Филипповна постепенно увлекается создаваемым ею видениемсовершенства (визуальная природа воображения Настасьи Филипповны отчетливопрослеживается в цитатах), так что доходит даже до убеждения, что соперница«должна» любить ее. Заметно также, что этот образ «внушен»ей князем и является как бы отражением в душе Настасьи Филипповны егособственного видения Аглаи.

ПисьмаНастасьи Филипповны к Аглае, как мы уже показали выше, в свою очередь наполненывидениями и раскрывают перед нами внутренний мир Настасьи Филипповны.Заканчиваются они также на одном чрезвычайно важном и загадочном признании:«Я слышала, что ваша сестра, Аделаида, сказала тогда про мой портрет, чтос такою красотой можно мир перевернуть. Но я отказалась от мира;… Я уже почтине существую, и знаю это; Бог знает, что вместо меня живет во мне»[87].

ТакНастасья Филипповна признается в своей развоплощенности и — как следствие —одержимости некой чуждой силой или волей. Из-за своей внутренней опустошенностиона становится тем, кем ее представляет себе князь. Фактически вместо неесуществует воплотившееся видение князя: сначала это было видение о спасающеймир красоте, а затем — о красоте мнимой, падшей и закланной в жертву. Об этомНастасья Филипповна пишет в том же отрывке:

«Ячитаю это каждый день в двух ужасных глазах, которые постоянно на меня смотрят,даже тогда, когда их нет передо мной. Эти глаза теперь молчат (они все молчат),но я знаю их тайну. У него дом мрачный, скучный, и в нем тайна»[88].

Тоесть Рогожин теперь воспринимается ею в свете зловещего видения Мышкина(«те самые» глаза), которое тем самым показывается как непреложныйфакт и ее сознания.

Исразу вслед за этим, как перед Мышкиным появляется воочию Настасья Филипповна —одновременно как продолжение его же сна и как образ из прочитанных им толькочто писем — благодаря чему она действительно представляется видением, вызваннымсамим князем к реальности:

«Сердцеего стучало, мысли путались, и все кругом него как бы походило на сон. И вдруг,так же как и давеча, когда он оба раза проснулся на одном и том же видении, тоже видение опять предстало ему. Та же женщина вышла из парка и стала перед ним,точно ждала его тут… она схватила его за руку и крепко сжала ее. „Нет,это не видение!“ И вот, наконец, она стояла перед ним лицом к лицу, впервый раз после их разлуки; она что-то говорила ему, но он молча смотрел нанее; сердце его переполнилось и заныло от боли»[89].

Воблике «ее» (в течение всей сцены героиня именуется только как«та же женщина» или «она») подчеркивается некаяпризрачность, бесплотность, а ее поведение своей театральностью иэксцентричностью приближается к поведению фигуры из сна («она опустиласьпред ним на колена, тут же на улице, как исступленная; он отступил в испуге, аона ловила его руку, чтобы целовать ее, и точно также, как и давеча во сне,слезы блистали на ее длинных ресницах»[90]).Здесь уже четко прослеживается, как Настасья Филипповна буквально уподобляетсявидению о ней Мышкина, хотя сам он не в силах преодолеть власть этогофатального образа над собой, равно как и бессилен предотвратить гибель НастасьиФилипповны.

Однакотолько следующая, третья встреча бесповоротно предрешает трагическую развязку,делая все видения князя ужасной реальностью. Князь всеми силами старался ееизбежать.

«Иопять — „эта женщина“! Почему ему всегда казалось, что эта женщинаявится именно в самый последний момент и разорвет всю судьбу его, как гнилуюнитку?.. Что же: любил он эту женщину или ненавидел? Это вопроса он ни разу незадал себе сегодня; тут сердце его было чисто: он знал, кого он любил (то естьАглаю)… Он не столько свидания их обеих боялся, не странности, не причиныэтого свидания, ему неизвестной, не разрешения его чем бы то ни было, — онсамой Настасьи Филипповны боялся. Он вспомнил уже потом, чрез несколько дней,что в эти лихорадочные часы почти все время представлялись ему ее глаза, еевзгляд, слышались ее слова — странные какие-то слова»[91].

Встречаэта тоже похожа на сон:

«Князь,который еще вчера не поверил бы возможности увидеть это даже во сне, теперьстоял, смотрел и слушал, как бы все это он давно уже предчувствовал. Самыйфантастический сон обратился вдруг в самую яркую и резко обозначившуюсядействительность»[92].

Мышкиндолжен был выбрать между Настасьей Филипповной и Аглаей. Но он только смотрелбезумными глазами то на Аглаю, то на Настасью Филипповну. Воля его былаабсолютно парализована. При первом же призыве Настасьи Филипповны он бросаетсяк ней, хотя лицо Аглаи, со взглядом, выражавшем «столько страдания и в тоже время бесконечной ненависти», также потрясает его:

«Ноон, может быть, и не понимал всей силы этого вызова… Он только видел передсобой отчаянное, безумное лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, унего „пронзено навсегда сердце“[93].

Впоследствиикнязь так объясняет Евгению Павловичу свою ошеломляющую измену Аглае: »…когда они обе стояли тогда одна против другой, то я тогда лица НастасьиФилипповны не мог вынести… Вы не знаете, Евгений Павлович (понизил он голостаинственно), я этого никому не говорил, никогда, даже Аглае, но я не могу лицаНастасьи Филипповны выносить… Вы давеча правду говорили про этот тогдашнийвечер у Настасьи Филипповны, но тут было еще одно: я смотрел на ее лицо! Я ещеутром, на портрете, не мог его вынести… я боюсь ее лица! — прибавил он счрезвычайным страхом"[94].

КогдаЕвгений Павлович тут же напоминает ему, каким в ту минуту должно было быть илицо Аглаи, упрекая его в бессердечии («и где у вас сердце было тогда,ваше „христианское“-то сердце! Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту:что она, меньше ли страдала, чем та, чем ваша другая, разлучница?»[95]), князь до сего моменталишь вяло и как бы в полузабытьи соглашавшийся с Евгением Павловичем, вдруг снеобыкновенной силой ощущает свою вину («Ах, боже мой, боже мой! Выговорили про ее лицо в ту минуту, как она выбежала… о, боже мой, я помню!..Пойдемте, пойдемте… к Аглае Ивановне, пойдемте сейчас!»[96]).Это место очень показательно как свидетельство о том, что князь воспринималситуацию именно как противостояние двух лиц или же двух своих видений, изкоторых одно оказалось более сильным, что и сыграло решающую роль, несмотря нато, что на самом деле любовь князя принадлежала Аглае.

Врезультате гибель Настасьи Филипповны выглядит как невольно спровоцированнаясамим князем — из-за той иррациональной власти, которой обладало над нимвидение Настасьи Филипповны. Так или иначе, с Настасьей Филипповной произошловсе, что увидел о ней князь. И может быть, как раз потому, что он это увидел?

Развязкадобавляет еще несколько интересных деталей к описанной нами системе зрительныхобразов.

Икнязь, и Настасья Филипповна начинают все чаще и чаще видеть видениеРогожина-убийцы. Незадолго до свадьбы Настасье Филипповне мерещится Рогожин всаду, который хочет ее зарезать. «Дело объяснялось простым миражем»[97].

2.4. Роль Настасьи Филипповны в нравственной проблематикеромана

Вчерновиках к роману «Идиот» Ф.М. Достоевский, описывая отношениякнязя Мышкина и Настасьи Филипповны, с непонятным упорством, отдающим, напервый взгляд, дурным вкусом, повторяет слова «реабилитировать»,«реабилитация»: «Н.Ф. невеста. Сцены с князем полнойреабилитации и полного падения»[98];«Н.Ф. <…> Князю: „Если ты меня реабилитировал…“[99]; „re'habilitationНастасьи Филипповны“[100]и т.п. Однако словоупотребление писателя, как всегда, глубоко обоснованно: вэтих словах заключается и ими объясняется неудача князя Мышкина, оказывающегосяне в состоянии „спасти и воскресить“ героиню.

Встатье „О религиозной филологии“, С.Г. Бочаров пишет о неверномистолковании мною слова „реабилитировать“, „rethabiliter“,которое, по его мнению, означает не „оправдывать“, а»восстанавливать"[101]:«Реабилитировать» — слово из черновиков к «Идиоту»,«то есть — оправдывать», комментирует исследовательница[102]. Но комментарийошибочен, поскольку пользуется […] суженным, усеченным актуальным истолкованиемтермина, как он знаком нам по политической современности. Достоевский творил вдругом языке, у него это слово — духовный термин, правда, пришедший к нему изфранцузского христианского социализма времен его молодости. Смысл его еще в 1849году был проговорен П.В. Анненковым в статье о ранних произведенияхДостоевского: «попытка восстановления (re'habilitation) человеческойприроды»[103].А сам Достоевский в 1862 г. в широко известных словах объявил«восстановление погибшего человека» главной мыслью всего искусствасвоего столетия, «мыслью христианской и высоконравственной».Несомненно, в том же значении термин используется в черновиках к «Идиоту»[104].

Еслиже продолжить цитату из Достоевского, приводимую С.Г. Бочаровым, выяснится, чтов ней Достоевский слово «восстановление» трактует именно как«оправдание». Кстати, речь у Достоевского идет о Викторе Гюго — тоесть французский контекст слова, употребляемого таким образом, абсолютноустойчив. Но вот цитата:

Егомысль есть основная мысль всего искусства девятнадцатого столетия, и этой мыслиВиктор Гюго как художник был чуть ли не первым провозвестником. Это мысльхристианская и высоконравственная; формула ее — восстановление погибшегочеловека, задавленного несправедливым гнетом обстоятельств, застоя веков иобщественных предрассудков. Эта мысль — оправдание униженных и всеми отринутыхпарий общества[105].

Несомненнои очевидно как оправдание и восстановление в правах понимается слово«реабилитировал» и в следующей черновой записи к роману«Идиот»: «Н.Ф. говорит после обиды в исступлении Князю:»Если ты меня реабилитировал, говорил, что я без греха, и то, и то (NB такчто можно все реабилитирование и пропустить, ибо понятно), то и женись!"[106].

Почтичерез десять лет после создания романа «Идиот» Достоевский будет размышлятьоб идентичной коллизии в жизни — в связи с делом Веры Засулич. Г.К. Градовскийтак вспоминает о реакции писателя на слушание дела Засулич:

Насталтомительный перерыв заседания, Ф.М. Достоевский, сидевший возле меня, высказалприведенное уже свое мнение. Оно предрешало судьбу подсудимой, но великийписатель придал своему мнению своеобразный отпечаток. Осудить нельзя, наказаниенеуместно, излишне; но как бы ей сказать: «Иди, но не поступай так вдругой раз». — «Нет у нас, кажется, такой юридической формулы, — добавил Достоевский, — а чего доброго, ее теперь возведут в героини»[107].

ЗамечаниеГрадовского о «своеобразном отпечатке» мнения Достоевскогопоказывает, что эта проблема была невнятна и для многих современниковДостоевского.

Именно«восстановление в обязанностях» оказывается необходимым для исцеленияраненного своим и чужим грехом человека, для исцеления пораженного этим грехомобщества, и решительно недостаточным для такого исцеления оказывается«восстановление в правах». В конце 60-х — начале 70-х годов XIX векаэта мысль особенно занимает Достоевского, с чем связано и внимание к теории«среды», внимание, настойчиво акцентируемое в романе«Идиот». На своем нижнем, очевидном, социальном плане оно дажеподчеркивается исследователями романа, но Достоевский никогда не останавливалсяна нижнем плане идеи, в области простых решений. В Дневнике писателя за 1873 г. он напишет:

Делаячеловека ответственным, христианство тем самым признает и свободу его. Делая жечеловека зависящим от каждой ошибки в устройстве общественном, учение о средедоводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения егоот всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит домерзейшего рабства, какое только можно вообразить[108].

Народнаяидея, как ее понимает и с ней солидаризуется Достоевский, прямо противоположна«учению о среде», прямо противоположна «восстановлению вправах», объявлению того, что нет ни преступления, ни греха, а есть толькоголодные, совращенные или сбитые с толку. Народная идея состоит не в оправданиипреступника и грешника, но в признании и своей вины в его преступлении, не воправдании (Достоевский против именно оправдания преступника, он видит здесьнеправедную жалость и сентиментальное слабодушие: «но вот что наиболеесмущает меня, однако: что это наш народ вдруг стал бояться так своей жалости?»Больно, дескать, очень приговорить человека". Ну и что ж, и уйдите сболью. Правда выше вашей боли"[109].Полагаю, бывший каторжник знал, о чем говорит), а в неосуждении, в неотделениисебя от грешника, нерасторжении с ним братских связей, в понимании того, что онстрадает (справедливо!) — за общий грех:

Этимсловом «несчастные» народ как бы говорит «несчастным»:«Вы согрешили и страдаете, но и мы ведь грешны. Будь мы на вашем месте — может, и хуже бы сделали. Будь мы получше сами, может, и вы не сидели бы поострогам. С возмездием за преступления ваши вы приняли тяготу и за всеобщеебеззаконие. Помолитесь об нас, и мы об вас помолимся. А пока берите, „несчастные“,гроши наши; подаем их, чтобы знали вы, что мы вас помним и не разорвали с вамибратских связей...»[110].

Идалее:

Нет,народ не отрицает преступления и знает, что преступник виновен. Народ знаеттолько, что и сам он виновен вместе с каждым преступником"[111]

Такимобразом, народ не отрицает преступления, но относится к нему, как заповеданоотноситься к греху, видя преступление проявлением общего греха, а вовсе непроступком индивидуальности против общественных установлений.

Именносмешение этих здравых понятий и показано в романе «Идиот». НастасьюФилипповну в романе все гуманно оправдывают, но из общества-то исторгают ибратского общения отрицаются. Добрейшая и достойнейшая Нина АлександровнаИволгина вот с чем приходит к гуманнейшему генералу Епанчину:

Ая, брат, продолжаю не постигать, — задумчиво заметил генерал, несколько вскинувплечами и немного расставив руки. — Нина Александровна тоже намедни, вот когдаприходила-то, помнишь? стонет и охает. «Чего вы?» — спрашиваю.Выходит, что им будто бы тут бесчестье. Какое же тут бесчестье, позвольтеспросить? Кто в чем может Настасью Филипповну укорить или что-нибудь про нееуказать? Неужели то, что она с Тоцким была? Но ведь это такой уже вздор, приизвестных обстоятельствах особенно! «Вы, говорит, не пустите ее к вашимдочерям?» Ну! Эвона! Ай да Нина Александровна! То есть как это непонимать, как это не понимать…[112][

Именнонепризнание грешности греха, преступности преступления (многим не хочетсяпризнавать — ведь тогда придется признать и свою грешность и преступность,лучше гуманно все отрицать, а «невинную» — как-нибудь с глаз долой;князь не хочет признавать — возможно, потому, что этого греха он не знает и неспособен разделить с героиней ) и приводит к тому, что дело никак не может бытьпоставлено на твердую основу, а плывет и колеблется, сводя с ума НастасьюФилипповну, очерченную со своим грехом, от которого она хочет освободиться,исцелиться, одной чертой — неважно, оправданием князя или осуждением НиныАлександровны (Странные сны ему при этом снятся, выдавая именно нежелание его,при внутреннем знании того, как на самом деле все обстоит: «Наконец, пришлак нему женщина; он знал ее, знал до страдания; он всегда мог назвать ее иуказать, — но странно, — у ней было теперь как будто совсем не такое лицо,какое он всегда знал, и ему мучительно не хотелось признать ее за ту женщину. Вэтом лице было столько раскаяния и ужасу, что казалось — это была страшнаяпреступница и только что сделала ужасное преступление. Слеза дрожала на еебледной щеке; она поманила его рукой и приложила палец к губам, как быпредупреждая его идти за ней тише. Сердце его замерло; он ни за что, ни за чтоне хотел признать ее за преступницу; но он чувствовал, что тотчас же произойдетчто-то ужасное, на всю его жизнь. Ей, кажется, хотелось ему что-то показать,тут же недалеко, в парке. Он встал, чтобы пойти за нею, и вдруг раздался подленего чей-то светлый, свежий смех; чья-то рука вдруг очутилась в его руке; онсхватил эту руку, крепко сжал и проснулся. Перед ним стояла и громко смеяласьАглая»[113].Характерно, что сон снится накануне первого любовного свидания князя — то естькогда он становится прикосновенен к области греха Настасьи Филипповны. Тогдагрех проступает, становится видимым для него, затемняя ее лик. Она потому иприводит его во сне — к Аглае наяву, что только таким образом он становитсяспособен лицезреть ее грех, то, что она хочет ему показать «тут женедалеко». Любовное свидание с Аглаей и становится, кстати, началом того«ужасного, на всю его жизнь»).

Такимобразом, весь роман «Идиот» — о недостаточности«оправдания» для исцеления поруганной человеческой личности, о том,что «восстановление в правах» не возрождает света в помутненной душечеловека, и человек, может быть, сам того не сознавая, ждет и жаждет«восстановления в обязанностях». Указанное противопоставление,связанное с противоположением «рождественского»(«восстановление» Богом «прав» падшего человечества) и«пасхального» (призыв и обязанность последовать указанным Богом путеми повести за собой всю землю) типа христианских культур, находится в центревнимания Достоевского уже в начале 60-х годов.

Романнаполнен символами и в конце, в финальной сцене, когда Настасья Филипповна ужемертва, а Рогожин и Мышкин находятся на пороге безумия,— апофеоз чистого белогобелья: простыня, на которой лежит тело убитой, ее белое «свадебное» платье ибелые кружева. Это сопоставимо с ситуацией из «Преступления и наказания», гдеСвидригайлов перед самоубийством видит во сне мертвую девочку в «белом тюлевомплатье», лежащую на столе, покрытом «белыми атласными пеленами».

Заключение

Такимобразом, в ходе написания дипломной работы были получены следующие выводы.

Достоевский— психологический романист, и главное его средство выражения — анализ. В этомон близнец и зеркальное отражение Толстого. Но и предмет, и метод его анализасовершенно иные, чем у Толстого. Толстой разбирает душу в ее жизненныхаспектах; он изучает физиологическую основу мышления, подсознательную работучеловеческой воли, анатомию индивидуального действия. Когда он подходит квысшим духовным переживаниям, они оказываются за пределами, не в той плоскости,где жизнь. У них нет измерений; они полностью противоречат обычномучеловеческому опыту. Напротив, Достоевский действует именно в тех психическихобластях, где мысль и воля находятся в постоянном контакте с высшими духовнымисущностями, где поток обычного опыта постоянно разбивается о последние иабсолютные ценности и где никогда не стихает ветер духа. Интересно сравнить,как Толстой и Достоевский разбирают одно и то же чувство — чувство мучительнойнеловкости. Оба от него страдали. Но у Толстого это чисто социальное ощущение,сознание невыгодного впечатления, которое производит внешний вид человека и егоповедение на тех, кому он хотел бы понравиться. Поэтому, когда он сталсоциально независим и стихли его социальные амбиции, тема эта пересталаТолстого занимать. У Достоевского же муки неловкости — это муки конечной иабсолютной ценности человеческой личности, раненой, непризнанной и униженнойдругими человеческими личностями. Поэтому жестокость Достоевского находит ванализе раненого и страждущего человеческого достоинства особенно широкое поледеятельности. У Толстого муки самосознания или имеют социальный характер, илиперестают действовать; у Достоевского самосознание метафизично и религиозно иисчезнуть не может никогда. И тут снова возникает суждение о«чистоте» Толстого и «нечистоте» Достоевского: Толстой могпобедить все свои человеческие недостатки и предстать перед вечностью как«голый человек». У Достоевского самый дух его неразрывно опутансимволической сетью «относительной реальности». Отсюда позднейшееосуждение Толстым излишних подробностей реализма, поскольку они не несутглавного, и неспособность Достоевского когда-либо переступить границывременного.

Вобразе Настасьи Филипповны изображена трагедия женщины, вынужденной продаватьсвою красоту и не желающей мириться с унижением ее человеческого, женскогодостоинства.

Хотелабыло написать, что надрыв Настасьи Филипповны – обратная сторона гордыни, чтонадрыв этот делает ситуацию безвыходной. Нельзя мучить князя, пытать Рогожина.Не оправдалась надежда князя: «Ах, кабы добра! Все было бы спасено!» А князьбудто стоит рядом в тоске и повторяет: «Не то, не то!» Настасью Филипповнупросто жалко, она очень несчастна и то, что она «сострадания достойна» – этоединственная правда о ней. Неосуждение князя так очевидно, сильно изаразительно, что и профессиональное литературоведческое осуждение становитсянеприличным. Невозможно судить, можно только сочувствовать.

Думается,что даже не отправься Аглая уничтожать соперницу, счастье князя с нею было врядли возможно. Через страдание Настасьи Филипповны князь не переступил бы. «Онаведь умерла бы! Я никак не могу вам этого объяснить...», – говорит князьЕвгению Павловичу. Никакое счастье невозможно, если тебе вслед плачут. «Жалостьтвоя, пожалуй, еще пуще моей любви», – говорит князю Мышкину Рогожин. Жалостькнязя – самоотверженная, а точнее милосердная любовь, в которой не остаетсяместа для любви к самому себе, утешительной лжи самому себе. Без Христа любойчеловек способен жалеть только тех и так, чтобы это не ломало желанной емужизни. В этом отношении «князь – Христос».

Чувствакнязя заразительны: пронзительно жалко Рогожина. Помните, как находят их обоихнад трупом Настасьи Филипповны. «Князь сидел подле него неподвижно на подстилкеи тихо, каждый раз при взрывах крика или бреда больного, спешил провестьдрожащею рукой по его волосам и щекам, как бы лаская и унимая его». Состраданиене покинуло его даже тогда, когда «он уже ничего не понимал и не узнавалвошедших и окружавших его людей». Рогожина пронзительно жалко еще и потому, чтонужна была ему вся душа и вся любовь Настасьи Филипповны.

КакНастасья Филипповна не поверила в любовь князя Мышкина, в прощение и милосердиеБожие, так Рогожин не поверил в совершенную правду слов Настасьи Филипповны: «Аколи выйду за тебя, то я тебе верною буду женой, в этом не сомневайся и небеспокойся».

ГордыняАглаи, гордыня Настасьи Филипповны, гордыня Рогожина, изнемогшего быть подлеНастасьи Филипповны воплощением ее несчастья, сплели свои драконьи шеи ипогубили всех. Недостало простоты, доверия и терпения хоть чьего-нибудь еще,кроме князя Мышкина.

Список литературы

БазановВ. Ипполит Мышкин и его речь на процессе 193-х. // Рус. лит. 1963. № 2. С.146—148.

БочаровС.Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999.

ГаринИ. И. Многоликий Достоевский. – М., 1997

ГрадовскийГ.К. Роковое пятилетие. 1878-1882 гг. // Ф.М. Достоевский в воспоминанияхсовременников. В 2-х т. — М., 1990.

ГроссманЛ. П. Достоевский-художник // Творчество Достоевского М., 1959

ГроссманЛ. П. Семинарий по Достоевскому. М.; Пг., 1922.

ГэриСол Морсон (США). «Идиот», поступательная (процессуальная) литератураи темпикс. Пер. с англ. Татьяны Касаткиной. // Роман Ф. М. Достоевского«Идиот»: современное состояние изучения. Сборник работ отечественныхи зарубежных ученых под редакцией Т. А. Касаткиной. – М., 2001. С. 3 – 5.

ДальВ. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. Т. 2.

Дороватовская-ЛюбимоваВ. С. «Идиот» Достоевского и уголовная хроника его времени // Печать иреволюция, 1928. № 3. С. 37—38.

ДостоевскаяА. Г. Воспоминания. М., 1971.

ДостоевскаяА. Г. Дневник. 1867. M., I923.

Достоевскийи мировая культура. Альманах. СПб., 1998. № 11. С. 113-120.

ДостоевскийФ. М. Письма. Под ред. А. С. Долинина. М.; Л., 1934.

ДостоевскийФ. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1985.

ДостоевскийФ.М. Собрание сочинений в 15 томах. Л.: «Наука», Ленинградское отделение,1989—1996. Т. 6.

ИвановВ.И. Достоевский и роман-трагедия // Иванов В.И. Родное и вселенское. — М.:Республика, 1994.

Изархива Ф. М. Достоевского. «Идиот»: Неизданные материалы. М.; Л., 1931

Историярусской литературы. В 4-х томах. Том 3. Л.: Наука, 1980.

КасаткинаТ. «Возрождение личности» в творчестве Ф.М. Достоевского:«Восстановление в правах» и «восстановление в обязанностях»// «Личность в Церкви и обществе». Материалы международнойнаучно-бого-словской конференции (Москва, 17-19 сентября 2001 г.). С. 15 – 19.

КасаткинаТ. «Христос вне истины» в творчестве Достоевского // Достоевский имировая культура. Альманах. СПб., 1998. № 11. С. 118

КашинаН. В., Эстетика Ф. М. Достоевского. – М., 1975

КовалевскаяС. В. Воспоминания детства… М., 1960.

ЛевинаЛ.А. Некающаяся Магдалина, или почему князь Мышкин не мог спасти НастасьюФилипповну // Достоевский в конце ХХ века. Под ред. К. Степанян. М.: Классикаплюс, 1996… С. 343-368.

ЛихачевД.С. Достоевский в поисках реального и достоверного // Лихачев Д.С. Избранныеработы в 3-х тт. — Т.З. — Л.: Художественная литература, 1987.

ЛотманЛ. М. Романы Достоевского и русская легенда // Рус. лит. 1972. № 2. С. 132—136.

МайковА. Н. Письма к Ф. М. Достоевскому / Публ. Т. Н. Ашимбаевой//Памятники культуры.Новые открытия. Ежегодник 1982. Л., 1984.

МирскийД. С. Достоевский (после 1849 г.) // Мирский Д. С. История русской литературы сдревнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. — London: Overseas PublicationsInterchange Ltd, 1992. — С. 416—437.

НазировР. Г. Герои романа «Идиот» и их прототипы // Рус. лит. 1970. ц 2. С. 115—120.

ОрнатскаяТ. И., Степанова Г. В. Романы Достоевского и драматическая цензура (60-е гг.XIX в. — начало XX в.) // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1974. Т.1. С. 275—281.

СоркинаД. Л. Об одном из источников образа Льва Николаевича Мышкина // Учен. зап.Томск. гос. ун-та. Вопросы художественного метода и стиля. 1964. № 48. С.145—151.

ТамарченкоГ.Е. Чернышевский-романист… Л.: Художественная литература, 1976… 464 с.

ФридландерГ.М., Битюгова А.И. Комментарии // В кн. Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в15 томах. Л.: «Наука», Ленинградское отделение, 1989—1996. Т. 6.

ФридлендерГ. М. Реализм Достоевского. М.; Л., 1964.

ФридлендерГ.М. История русской литературы. – М. 1996.

ЯсенскийСЮ. Искусство психологического анализа в творчестве Ф.М. Достоевского и Л.Н.Андреева // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 11. — СПб: Наука, 1994.-С.156-187.

Дляподготовки данной работы были использованы материалы с сайта referat.ru/

еще рефераты
Еще работы по литературе и русскому языку