Реферат: Николай Гумилев

Министерство образованияи науки Украины

Металлургическийтехникум
Запорожской государственной инженерной академии

НиколайГумилев

Жизнь и творчествореферат

попредмету зарубежная литература

Выполнил

ст. гр.МЭПЗ – 00 1/9                                                  Д. Г. Корнеев

Проверил

преподаватель                                                      Н.В. Колесникова

Запорожье 2001

План

/>1.Жизненныйпуть писателя.

            а) детство, отрочество, юность;

            б) делать себя.

2. Творческое наследство Гумилёва.

            а) Гумилёв-драматург;

            б) поэзия.


Это единственный из великих поэтов Серебряного века,казненный Советской властью по приговору суда. Остальные либо замучены бессудно(Клюев, Мандельштам), либо доведены до самоубийства (Есенин, Маяковский,Цветаева), либо умерли до срока от физических и духовных потрясений (Блок,Хлебников, Ходасевич), либо – в лучшем случае – перенесли преследования и гонения(Пастернак, Ахматова). Гумилёва постигла самая ранняя и самая жестокая кара.

Чекисты, расстреливавшие его, рассказывали, что их потряслоего самообладание:

– И чего он с контрой связался? Шел бы к нам – нам такиенужны! [1]

Говорят, фамилия Гумилёвых происходит от латинского слова humilis, что значит: смиренный. Может быть, так оно и есть.Но совершенно точно, что самый яркий представитель этой фамилии, внесший ее висторию литературы, – поэт Николай Степанович Гумилёв – жил вопреки всякомусмирению. С раннего возраста он делал себя сам, и потому признавал над собоютолько собственный суд.

Тайна судьбы Гумилёва – в странной притягательностиего характера для утверждающейся советской поэзии при полной неприемлемости егоповедения для утверждающейся Советской власти.

Никому не дано сказать о Поэте больше, нежели делает это самон в своих стихах. Ни родным, ни друзьям, ни современникам, ни исследователям.Можно создать многотомную биографию. Но Поэт всегда больше своей биографии,потому что он – целый самостоятельный мир, счастье и трагедии, гармония иразлады которого будут доходить к потомкам и спустя десятилетия, века, какдоходит к нам из глубин бездонной Вселенной свет давно погибших звезд.

Судьба Николая Гумилёва заставляет вспомнить слова другогострадальца времени, замечательного писателя Александра Солженицына: «Несчастнаягуманитарная интеллигенция! Не тебя ли, главную гидру, уничтожали с самого 1918года – рубили, косили, травили, морили, выжигали? Уж, кажется, начисто! ужкакими глазищами шарили, уж какими метлами поспевали! – а ты опять жива? А тыопять тронулась в свой незащищенный, бескорыстный, отчаянный рост!..»

Дед поэта со стороны отца, Яков Степанович, служил дьякономв приходе (село Жолудево Спасского уезда Рязанской губернии), имел достаточнобольшую семью – шестерых детей – и, пока был жив, заботился о том, чтобы детишли проторенным путем. Александр, старший сын, преподавал в Рязанскойсеминарии, дочери вышли замуж за священников.

Ничего не оставалось делать, как связать себя сдуховенством, и младшему сыну, Степану: на ученье он был отдан в ту же,Рязанскую духовную семинарию, где учительствовал его брат. И место ему уже былоподготовлено – отцовский приход. Но, хотя в учении он был усерден и прилежен, –в 18 лет объявил о том, что видит свое будущее иным, не духовным, а светским.Уже тогда в нем явно угадывалась одна из характерных наследственных черт Гумилёвых– упорство, сопряженное с трудолюбием. Можно только догадываться, какие страстибурлили в это время в семье, и какими разговорами были заняты дни и вечера, нофакт остается фактом: зная о несогласия семьи и о том, чем грозит емунепослушание, Степан Яковлевич делает все же по-своему и поступает в Московскийуниверситет, на медицинский факультет. Справедливо полагая, что особой помощиждать неоткуда, молодой человек становится государственным стипендиатом (этозначит – затем с обязательной, после обучения, службой в указанном месте). Посвидетельству А. Гумилёвой, дополнительно заработанные репетиторством деньги онотправлял матери. Когда в 1861 году университетский курс обучения был завершен,медик Гумилёв получил назначение корабельным врачом в знаменитую морскуюкрепость Кронштадт.

Именно принадлежность к флоту, определенное окружениесыграло свою роль и в выборе спутницы жизни. Ставший к тому времени вдовцом(первая жена, А. М. Некрасова, умерла, оставив его с трехлетней дочкой Сашей наруках), Степан Яковлевич познакомился у адмирала Л. И. Львова с молодойобаятельной Анной Ивановной, сестрой адмирала, на которой и женился в 1876году.

Львовы – представители одной из старых дворянских фамилий,род свой ведущие от князя Милюка, оставившего в наследство потомкам имениеСлепнево, в котором почти всю жизнь до замужества и провела Анна Ивановна.

Вот в этой семье, через полтора года после рождения первогосына, Дмитрия, и родился второй – Николай. Это произошло 3(15) апреля 1886 годав Кронштадте, где Степан Яковлевич дослуживал последний год корабельным врачомперед выходом в отставку. Николай родился бурной штормовой ночью, и, посемейному преданию, старая нянька предсказала, что у него «будет бурная жизнь».Конечно же, как это чаще всего бывает, слова эти наполнили более глубоким,известным нам теперь смыслом лишь потом, спустя десятилетия, задним числом. Новсе же они прозвучали, и волны времени стали неумолимо приближать нового,только появившегося на свет человека к тем бурям и потрясениям, которые оченьсильно изменят жизнь всего этого поколения: к 1905-му, и 1914-му, и 1917-му…Детство и отрочество этого поколения останутся в иной эпохе, « другоммиропорядке.

К моменту, когда 9 февраля 1887 года был подписан высочайшийприказ о выходе С. Я. Гумилёва в отставку с мундиром и пенсионом, –по соседству с летней императорской резиденцией, в Царском Селе, уже былоблюбован тихий дом на Московской улице, в который и перебралась семья,озабоченная теперь прежде всего здоровьем и воспитанием детей.

Особым пристрастием к наукам младший Гумилёв не отличался нив детстве, ни в юности. Но в пять лет уже умел читать и не без удовольствиясочинял, выискивая из обилия слов именно рифмующиеся. Получив первоначальноеминимальное образование на дому, Николай успешно сдал экзамен вприготовительный класс Царскосельской гимназии, однако вскоре заболел ивынужден был прервать занятия. Их заменила домашняя подготовка, в которой юногоученика особенно привлекала география и все, что было связано с этим предметом.

Увы, и гимназия Гуревича в Петербурге тоже не вызвала у неговосторга, ­­­­­­– с гораздо большим интересом и даже упоением он предавалсяиграм в индейцев, чтению Фенимора Купера, изучению повадок окружающей живностии, конечно же, сочинительству, в котором главное место отводилось экзотике. Иэто понятно: когда человеку 14 лет, его увлекают приключения, путешествия(пусть и описанные другими), фантазии, мечты о необычном, о великой будущности.

Дополнительным толчком, импульсом для выражения своих эмоцийи внутренних переживаний в стихах стал переезд семьи в Тифлис, куда решено былоперебраться из-за открывшегося в 1900 году у Дмитрия туберкулеза. Время,проведенное на Кавказе, – более двух лет – было очень насыщенным и многое далоюному Гумилёву: не только новых друзей, обретенных в лучшей в городе 1-йТифлисской гимназии, но и определенную самостоятельность, независимость, ккоторой он так стремился (когда семья на лето уехала в недавно приобретенное вРязанской губернии имение Березки, Николай остался в Тифлисе один); и окрылениепервой влюбленностью; и самоутверждение – именно в этот период, 8 сентября 1902года, в газете «Тифлисский листок» было опубликовано его стихотворение «Я в лесбежал из городов...»

В 1903 году он вернулся в Царское Село уже автором целогоальбома – пусть откровенно подражательных, но искренних – романтическихстихотворений, которые сам достаточно высоко ценил и даже посвящал и дарилзнакомым девушкам.

Именно здесь, в Царском Селе, впервые за долгиегимназические годы учебное заведение стало хоть сколь либо привлекать Гумилёва.Вернее, не сама по себе гимназия – учился он по-прежнему плохо и с неохотой, ктому ж по приезде из Тифлиса, за неимением вакансий, в седьмой класс былопределен интерном (вольнослушателем)… Нет, конечно, не сама гимназия, а еедиректор, поэт Иннокентий Федорович Анненский, с которым не сразу, но все жезавяжутся беседы; которому будет подарен затем первый настоящий, типографскимспособом напечатанный сборник стихов; тот самый Анненский, памяти которогобудут посвящены замечательные строки поистине благодарного ученика:

Я помню дни: я, робкий,торопливый,

Ходил в высокий кабинет,

Где ждал меня спокойный и учтивый,

Слегка седеющий поэт.

Десяток фраз, пленительных истранных,

Как бы случайно уроня,

Он вбрасывал в пространствобезымянных

Мечтаний – слабого меня...

Детство стремительно заканчивалось, а точнее, уже почти изакончилось к тому времени, застав гимназиста Гумилёва в довольно неопределенномсостоянии; с одной стороны – ученик седьмого класса, усердно разрисовывающийстены своей комнаты под подводный мир, но, с другой стороны, – идет, ни многони мало, восемнадцатый год жизни. А это что-нибудь да значит. Впрочем, сам онособой неопределенности не ощущал, ибо занят был главным – делал себя.

Почти все, кто станет потом, спустя годы, писать о Гумилёве-поэте,Гумилёве-путешественнике, Гумилёве-воине и Гумилёве-организаторе, будутотмечать такие черты характера, как твердость, надменность, очень уважительноеотношение к себе; будут отмечать, что его многие любили. И уж никто не забудетописать его нескладную фигуру, в которой если что и привлекало, так это – рукис длинными музыкальными пальцами; его далекое от представлений о красоте лицо –толстые губы, косящие глаза, один из которых смотрел вбок, а другой – поверхсобеседника; слишком удлиненный, как бы сжатый с боков, череп. Однако почтиточно так же никто не задаст себе вопроса: как же взросла при всем этом стольсильная, яркая личность? Ведь в юности при подобной внешности недолго впасть вкомплекс неполноценности, в угнетенность, озлобленность.

Секрета нет: он делал себя, – и это достойноуважения, как любое значительное, многотрудное дело, которое, впрочем, состоитзачастую из бытовых мелочей, и только в итоге, в завершенности, представляетсяименно значительным.

Довольно болезненный в детстве, он вопреки физическойслабости всегда старался верховодить, всегда претендовал на роль вождя – и былим. С детства застенчивый, всячески преодолевал и этот недостаток. Быть может,и стихи стал сочинять не в последнюю очередь из жажды славы: никто вокруг, неумел, а его фамилия уже в газете напечатана была – значит, и в этом он вышедругих.

И не случайно уже тогда, в пору детских игр в индейцев,когда роль вождя принадлежала только Николаю, на предупреждение «рядовогоиндейца», старшего брата, что не все будут вот так безропотно подчиняться,прозвучало: «А я упорный, я заставлю».

А самовоспитание гордости и вовсе не знало ни границ, нимелочей: это была памятливая гордость. В этой связи жена Дмитрия Гумилёвавспоминала потом («Новый журнал», 1956, № 46):

«Когда старшему брату было десять лет, а младшему восемь,старший брат вырос из своего пальто и мать решила переделать его Коле. Братхотел подразнить Колю: пошел к нему в комнату и, бросив пальто, небрежносказал: «На, возьми мои обноски?» Возмущенный Коля сильно обиделся на брата,отбросил пальто, и никакие уговоры матери не смогли заставить Колю его носить.

Даже самых пустяшных обид Коля долго не мог и не хотелзабывать. Прошло много лет. Мужу не понравился галстук, который я ему подарила,и он посоветовал мне предложить его Коле, который любит такой цвет. Я пошла кнему и чистосердечно рассказала, что галстук куплен был для мужа, но раз цветему не нравится, не хочет ли Коля его взять? Но Коля очень любезно, с улыбочкоймне ответил: Спасибо, Аня, но я не люблю носить обноски брата».

Здесь не обида, а вот именно – гордость. И подобных примеровбыло достаточно много для того, чтобы понять не случайность такой реакции,такой манеры поведения, такой подчеркиваемой памятливости. Как и всегдаподчеркиваемого внешнего спокойствия, ибо считал недостойным мельтешить,выказывать волнение. Да, сомневался в своих познаниях, идя на экзамен, ноэкзаменаторам не дано было видеть тех сомнений. Да, переживал перед дуэлью – нокто знал о том? Да, с огромным трудом заставлял себя выйти на сцену и выступитьперед аудиторией – той самой, которая поражалась его хладнокровию и уверенностив себе.

Все это надо было делать. И поэтому маска надменногоконквистадора, явленная молодым поэтом в первой своей книге, – не мгновенноеозарение, не случайный образ, не дань юношеским мечтаниям; она – своего родасимвол. Конечно, и щит, и завеса, и панцирь. Но в первую очередь все же –символ, по которому безошибочно узнавался автор. [2]

Драматическое наследие Гумилёва не велико. Он написал шесть «пьес».Три из них – «Дон Жуан в Египте», «Актеон» и «Игра» – одноактные. «Игра» да жене акт, а «драматическая сцена». Все три – скорее драматические эскизы, чемпьесы. «Гондла» – по обозначению самого Гумилёва – «драматическая поэма». «ДитяАллаха» – лирическая сказка без драматического напряжения, предназначавшаясядля кукольного театра. Остается «Отравленная туника». Это, без сомнения,настоящее драматическое произведение, трагедия, которая открывает совершенноновые стороны творческих возможностей Гумилёва и указывает на неожиданныеаспекты его развития. М. А. Кузмин, хорошо знавший Гумилёва, писал о нем, чтоон не любил и не понимал, театра, но сам Кузмин вряд ли знал «Отравленнуютунику» эта полная драматической динамики классицистическая трагедия навернозаставила бы его переменить мнение.

Несмотря на «не-театральность» пяти пьес и на существеннуюразницу между ними в формальном отношении, во всех шести, в том или ином видевыступает одна и та же проблема: вопрос о высочайших возможностях человека и оего пределах. Гумилёв находит эти высочайшие возможности в служении искусству ив проявлении героической силы; творческое создание красоты человеком ивоплощение красивой силы в человеке – это два пути к высотам человеческогоназначения. По-видимому, оба они должны привести к мудрости, как последней целистремлений человека; мудрец познал и красоту и силу, они достигли равновесия внем самом, и он любуется их проявлением вне себя. Творение красоты в сочетаниис силой исключает зло. Поэтому познавший красоту и силу мудрец добр и излучаетдобро. Мудрость – идеал, который достигается крайне редко: Гафиз в «Дитя Аллаха»– мудрец, – но это сказка! Тем не менее, путь к мудрости возвышает человека надсамим собой и придает его жизни ценность, даже если он на этом пути гибнет, непобедив зла, которое не знает ни красоты, ни истинного героизма.

Дон Жуан силен, его любовь ненасытна, но где-то он в нейартист, она связана с поэзией, она красива. Актеон – сильный и храбрый охотник,в нем есть стремление к красоте, но его односторонность губит его. Граф в «Игре»– герой, живущий в мире красивой мечты. Гафиз – поэт, герой и мудрец; книгажизни ясна для него: вокруг него воплощения односторонних возможностей, но толькоон «лучший» и достоин божественной Пери. Гондла – вдохновенный артист, но силато только жертвенная, в ней нет стремления к активной борьбе, и его смерть лишьна миг открывает путь к вершинам. В «Отравленной тунике» Имр соединяет в себекрасоту поэзии и героическую силу, но его страстность нарушает их равновесие. ЦарьТрапезондский сильный, честный воин, способный к глубокому чувству, но в немнет искры божественной красоты: он односторонен. Еще более одностороненЮстиниан: сильный, властный правитель, он не знает красоты; его страсть кзодчеству коренится в жажде власти, и он далек от добра.

За исключением Феодоры, женщины Гумилёва вполне зависимы отмужчин. Они возбуждают в последних стремление к красоте или к проявлениюгероизма, но ни мисс Покэр, ни Каролина и Берта, ни да же Зоя не имеютсобственного веса. Пери – неземное существо и как бы катализатор в мире мужчин.Лера в «Гондле» двоится: в ней есть задатки независимости Феодоры, но «ночнаяЛаик» в конце концов берет верх над «дневной Лерой». [3]

Многие из нынешних читателей не могут даже вообразить, какойфурор вызвала крошечная, на одну страничку, подборка стихов Гумилёва,опубликованная в апрельском выпуске журнала «Огонек» за 1986 год. Это был непросто рядовой номер журнала, а ленинский, посвященный 116-летию со днярождения Ильича, с этим самым Ильичом на обложке, который к тому жеразговаривал по телефону:

Неожиданный и смелый

Женский голос в телефоне...

Сколько сладостных гармоний

В этом голосе без тела!

Все гадали, что это – предвестие важных перемен или промахцензоров смутного времени. Никто не заводил серьезного разговора о стихах. Оценки,в зависимости от политических взглядов критика, варьировались от восхищенного «поэт-мученик»до снисходительного – «крайняя аполитичность и эстетический герметизм».

Между тем Гумилёв – один из самых недооцененных поэтовСеребряного века. Разные ярлыки – «муж Ахматовой», «расстрелян большевиками», «кавалерГеоргиевского креста» – постоянно заслоняли его поэтическую сущность. А она,как писал сам поэт, «надменна и проста»: он – подросток. Причем оченьдеятельный подросток, изображающий себя таким, каким он хочет казаться себе иокружающим. Благородным, бесстрашным, опытным, умудренным, роковым, многоеповидавшим, изысканным, тонким. Идеальный образец для подражания в определенномвозрасте. Ничего удивительного, что Гумилёв всегда был популярен среди юношей ибарышень. Это можно только приветствовать. Как юношеский поэт Гумилёв не впример лучше Асадова или Гребенщикова.

Вот и неудивительно, что Набоков, который в юности отыскалчрезвычайно трогательные слова для лапидарной эпитафии Гумилёву, в старостижаловался: «Как любил я стихи Гумилёва! Перечитывать их не могу»...

Действительно, сложно представить себе пожилого, обрюзгшегоНабокова, который читает стихи про Люциферов, голубые гробницы, леопардов,розоватые брабантские манжеты, бледного и красивого рыцаря, владыку пустыниФингала, мастодонтов, ненюфаров, ашкеров и Елефантину. Гумилёв используетмножество экзотических слов явно с единственной целью – показать, что он ихзнает. Это особенно заметно в рифмах:

И ты вступила в крепость Агры,

Светла, как древняя Лилит,

Твои веселые онагры

Звенели золотом копыт.

Еще одна вполне подростковая особенность – неумениеубедительно закончить стихотворение. Особенно часто произведения кончаются наполуфразе в его раннем творчестве. В первом сборнике «Романтические цветы»стихи, которые свободны от этого недостатка, автоматически сталихрестоматийными – это «Выбор» («Созидающий башню сорвется») и «Жираф». Новопросительная интонация в конце сохранилась у Гумилёва до последних дней.

В общем, Гумилёва очень трудно воспринимать всерьез. Первыедве его книги – «Романтические цветы» и «Жемчуга» – это свидетельстваповерхностного освоения подростком мировой культуры. «Чужое небо» –женоненавистнические стихи, продиктованные сложными отношениями с Ахматовой. «Шатер»– зарифмованный путевой дневник. Спору нет, в русской поэзии мало стольздоровых личностей. Но пускать подростка в пантеон Серебряного века?

Да только Гумилёв не просто обаятельный, смелый иблагородный человек. Он гениален. Беда лишь в том, что гениальность прячется унего в огромной груде балласта – у него не было чутья и вкуса, чтобы оставитьлишь те жемчужины, которые бесспорно и несомненно сохранятся в веках, покудабудет существовать русский язык.

Иногда эти крупицы гениальности –тоже детские:

Где вы, красивые девушки<...>

Или вы съедены тиграми,

Или вас держат любовники?

Многие его стихи состоят из двух-трех строк, а все остальное– досадный довесок.

Ни шороха полночных далей,

Ни песен, что певала мать...

После этих строчек стихотворениеидет под откос. Та же ситуация – с этой вот строфой из вступительногостихотворения сборника «Шатер»:

Оглушенная ревом и топотом,

Облеченная в пламя и дымы,

О тебе, моя Африка, шепотом

В небесах говорят серафимы.

А есть у него прорывы в поэтику мастеров, которые станутписать так только спустя много лет. Вот, например, из чего выросла «Ночь»Пастернака:

Мы ничего не знаем,

Ни как, ни почему,

Весь мир необитаем,

Неясен он уму.

А это – тоже с интонацией незавершенности – Мандельштам:

Но идешь ты к раю

По моей мольбе.

Это так, я знаю,

Я клянусь тебе.

Или вот прообраз «Песенки» Бродского («Носи перстенек, пока/ виден издалека — / потом другой подберется. / А надоест хранить — / будет чтоуронить / ночью на дно колодца»):

Уронила девушка перстень

В колодец, в колодец ночной,

Простирает легкие персты

К холодной воде ключевой...

Я не знаю, правы ли те, кто считает Гумилёва времен «Огненногостолпа» другим, несравненно лучшим поэтом, чем был Гумилёв «Романтическихцветов». Да, в «Столпе» есть неожиданно-визионерский «Заблудившийся трамвай»,есть афористичное «Слово», есть акварельный «Слоненок» (от которого тожеостается впечатление незаконченности) и есть пронзительный «Звездный ужас», который– вместе с другими африканскими стилизациями – восстановил пропавшую былотрадицию пушкинских «Песен западных славян». Но там же есть и лубочная «Ольга»,и трогательный в своем подростковом самолюбовании манифест «Мои читатели». Можетбыть, Гумилёв дорос бы до масштабов своего дара. Мы этого никогда не узнаем (о чемтам разговаривал Ленин по телефону в августе 1921 года?). Но я уверен в одном:жалкое прозябание ему не грозило. Ни в совдеповской России, ни в стужеэмиграции. Потому что –

Высока была его палатка,

Мулы были резвы и сильны,

Как вино, впивал он запах сладкий

Белому неведомой страны.

На этой повисшей в воздухе Гумилёвской ноте и прервемрассказ. [4]

/>

Источники

[1] «Николай Гумилёв», Лев Аннинский,www.user.cityline.ru/~stgeorge/

[2] Гумилёв Н., Избранное, лит.-биогр. хроника И. А.Панкеева; Москва «Просвещение» 1991

[3] «Гумилёв-драматург», В. Сечкарев, aha.gumilev.ru

[4] «Николай Гумилёв. От «Романтических цветов» до «Огненногостолпа», Виктор Сонькин, «Русский журнал» www.russ.ru

еще рефераты
Еще работы по литературе и русскому языку