Реферат: Система философско-эстетических взглядов А. Камю

Университет  Наяновой

философский факультет

Кафедра философии

Система философско-эстетических

взглядов А. Камю.

Рефератпо эстетике

<img src="/cache/referats/10193/image002.jpg" v:shapes="_x0000_s1026">


Работавыполнена студенткой 14,, Б” класса

философскогофакультета

Светлой Т. И.

                                                         

                            

Самара  1998

   Философские взгляды А. Камю противоречивы ипретерпели серьезную эволюцию. Как было отмечено выше, они излагаются как вформе философских трактатов, так и в форме художественных произведений: повестей, романов, пьес. Камю всегда выбирал именнотот стиль и именно ту философскую и эстетическую систему, которая наиболееточно соответствовала цели его произведения. В 1950 году в своих ,, Записныхкнижках” он набрасывает краткий план всегосвоего литературного пути: ,, I.Миф о Сизифе (абсурд). – II.Миф о Прометее (бунт). – III.Миф о Немезиде ”.Таким образом, Камю нельзя зачислить ни в ,, певцы абсурда”, ни вбунтари, ни в моралисты. В основе произведений Камю лежит ощущение трагичностижизни. Трагическая искра проскакивает между ощущением абсурдности инесправедливости жизни и необходимостью жить. В своих произведениях Камю ищетвыход из этой коллизии. Несответствия или противоречия в его работах, на мойвзгляд, это поиск наиболее адекватного художественного воплощения мира, вкотором для автора нет мелочей.

    Все сюжеты егопроизведений вращаются вокруг отдельного человека и его отношений с окружающимсоциальным и природным миром. Взгляды Камю развиваются в условиях, когда вера вБога утрачена, и стало ясно, что человеческое существование конечно вабсолютном смысле, т.е., что индивидуума ждет полное уничтожение. Если человекодинок и идет к своему неизбежному концу, то смысл его жизни радикальнымобразом утрачивается.

   Результат этой смыслоутраты описывается Камюв первом опубликованном произведении, повести ,, Посторонний”, 1942 г.  В этой повести её герой Мерсо рассказывает о своей жизни в городе на берегу Средиземногоморя – это ничем не примечательная жизнь мелкого служащего, которую он ведетспокойно и безразлично. Духовная эволюциягероя-рассказчика ,, Постороннего” есть эволюция в сторону осознаниястрашной правды абсурдности окружающего бытия. Эта духовная эволюция чем-тосродни духовной эволюции Антуана Рокантена из сартровской ,, Тошноты”. Оба эти произведения написаны в форме дневниковогоповествования героя-рассказчика. И для Антуана Рокантена из ,, Тошноты”, и для Мерсо из ,, Постороннего” духовный перелом начинается с вопроса ,, Зачем?”. Постепенно и тот и другой становятся посторонними вэтом мире, постепенно теряют духовные связи со всем, что им было дорого.

    ,, Сегодняумерла мама. А может быть, вчера — не знаю. Я получил из богадельни телеграмму:«Мать скончалась. Похороны завтра. Искренне соболезнуем». Это ничегоне говорит, — может быть, вчера умерла”. Мерсопоначалу осознаёт, что не испытывает подлинного горя, узнав о смертисобственной матери, что, присутствуя на её похоронах, он испытывает главнымобразом скуку. И с этого момента он осознаёт, что ничего дорогого для него вмире нет, что он в этом мире – посторонний, зритель, равнодушно наблюдающий запроисходящими событиями, в крайнем случае способный испытывать чувствофизиологического страха и физиологического наслаждения. Впрочем, у него естьодна привязанность, одна искренняя любовь. Это – природа. В отличие от герояСартра Рокантена, у которого материальное восприятие вызывало чувство тошноты,Мерсо влюблен в природу. Он часами, не ведая скуки, упоенно следит за игройсолнечных лучей, переливами красок в небе, смутными шумами, запахами,колебаниями воздуха. Изысканно-точные слова, с помощью которых он передаётувиденное, обнаруживают в нём дар лирического живописца. Равнодушно отсутствуясреди близких, он каждой своей клеточкой присутствует в материальной вселенной.И здесь он не сторонний зритель, а самозабвенный поклонник стихий – земли,моря, солнца. Солнце словно проникает в кровь Мерсо, завладевает всем егосуществом и превращает в загипнотизированного исполнителя неведомой космическойволи.

   В концеконцов, будучи во власти очередного солнечного наваждения, Мерсо совершаетубийство. Совершает его машинально, наблюдая за самим собой как бы со стороны,как бы за кем-то посторонним и совершенно чужим. Мерсо арестовывают. Начинаетсяследствие, а затем и суд. И постепенное приближение Мерсо к физической смерти, т.е.к смертному приговору, сопровождается всё большим внутренним отстранением отокружающего его абсурдного мира. За следствием по собственному делу, за судомнад самим собой он теперь наблюдает опять же со стороны как за интереснымспектаклем: ,, В известном смысле мнедаже интересно: посмотрю, как это бывает. Никогда ещё не случалось попасть всуд”. Речи прокурора и адвоката Мерсоописывает с явной иронией и совершенно отстраненно: ,, Послушать, что про тебя говорят, интересно, даже когдасидишь на скамье подсудимых. В своих речах прокурор и защитник много рассуждалиобо мне – и, пожалуй, больше обо мне самом, чем о моем преступлении. Разницамежду их речами была не так уж велика. Защитник воздевал руки к небесам иуверял, что я виновен, но заслуживаю снисхождения. Прокурорразмахивал руками и гремел, что я не заслуживаю снисхождения. Только одно менянемного смущало. Как ни поглощен я был своими мыслями, иногда мне хотелосьвставить слово, и тогда защитник говорил: ,, Молчите! – Для вас это будет лучше”.

   Получилось как-то так, что мое дело разбираютпомимо меня. Все происходило без моего участия. Решалась моя судьба – и никтоне спрашивал, что я об этом думаю. Иногда мне хотелось прервать их всех исказать: ,, Да кто же, в конце концов,обвиняемый? Это не шутка- когда тебя обвиняют. Мне тоже есть что сказать!” Но если вдуматься, мне нечего было сказать. Притом,хотя, пожалуй, это любопытное ощущение, когда люди заняты твоей особой, — онобыстро приедается. Скажем, прокурора я очень скоро устал слушать…”

   Прокурор обвиняет Мерсо не столько в самомпреступлении, сколько (для прокурора это теперь самое главное) – в бесчувственности: ,, И я опять постарался прислушаться, потому что прокурорстал рассуждать о моей душе. Он говорил, что пристально в нее всмотрелся – ировно ничего не нашел, господа присяжные заседатели! Поистине, говорил он, уменя вообще нет души, во мне нет ничего человеческого, и нравственные принципы,ограждающие человеческое сердце от порока, мне недоступны.

— Без сомнения, — прибавил прокурор, — мы не должнывменять ему это в вину. Нельзя его упрекать в отсутствии того, чего он попростуне мог приобрести. Но здесь, в суде, дободетель пассивная – терпимость иснисходительность – должна уступить место добродетели более трудной, но и болеевысокой, а именно – справедливости. Ибо пустыня, которая открывается нам всердце этого человека, грозит развернуться пропастью и поглотить все, на чемзиждется наше общество”.

   И прокурорправ – в душе Мерсо действительно пустыня, угрожающая существованию миранезыблемых для большинства людей ценностей. И, вынося Мерсо смертный приговор,судьи словно бы защищают самих себя от страшного прозрения и от утраты смысласобственной жизни. Здесь, я думаю наиболее показательными являются следующие,отнюдь не случайные в художественном мире повести сюжетные детали: Достав из стола распятие, следователь размахивает имперед озадаченным Мерсо и дрожащим голосом заклинает этого неверующего сновауверовать в Бога. ,, Неужели вы хотите, — воскликнул он, — чтобы моя жизнь потеряласмысл?” Просьба на первый взгляд столь жестранная, как и обращенные к Мерсо мольбы тюремного духовника принять причастие: хозяева положения униженно увещевают жертву. Ивозможная лишь в устах того, кого гложут сомнения, кто догадывается, что вохраняемых им ценностях завелась порча, и вместе с тем испуганно открещиваетсяот этих подозрений. ,, Он не был даже уверен, что жив, — думает Мерсо о причинахназойливости священника, — ведь он жил, как мертвец”. Избавиться от червоточины уже нельзя, но можно заглушить тоскливыестрахи, постаравшись склонить на свою сторону всякого, кто о ней напоминает”.

   Свой смертный приговор Мерсо встречаетспокойно – он к нему готов как к одной из многочисленных случайностейабсурдного мира. И лишь после вынесения приговора героя-рассказчика приводит всмятение открывшаяся неотвратимость: мирабсурда, мир бесконечной череды случайностей теперь сменился перед глазамиМерсо миром железной предопределенности: ,, При всем желании я не мог примириться с этой наглой очевидностью. Потому что был какой-тонелепый разрыв между приговором, который её обусловил, и неотвратимым еёприближением с той минуты, когда приговор огласили. Его зачитали в восемь часоввечера, но могли зачитать и в пять, он мог быть другим, его вынесли люди, которые,как и все на свете, меняют белье, он провозглашен именем чего-то весьмарасплывчатого – именем французского народа (а почему не китайского или ненемецкого?), — все это, казалось мне, делает подобное решение каким-тонесерьезным. И, однако, я не мог не признать, что с той минуты, как оно былопринято, его действие стало таким же ощутимым и несомненным, как стена, ккоторой я сейчас прижимался всем телом”. Нопостепенно Мерсо удается и эту предопределенность включить в окружающую  его картину абсурдного мира, в котором теперьдля него остается объективной реальностью единственная данность: ,, Я уверен, что жив и что скоро умру. Да, кроме этойуверенности у меня ничего нет. Но по крайней мере этой истины у меня никто неотнимет”. Здесь, я думаю, уместно будетпровести параллель с единственной истиной, которая сохранила свою достоверностьдля Антуана Рокантена из сартровской ,, Тошноты”: ,, Я существую, мир существует, и я знаю, что мир существует.Вот и всё”.

   ,, Я был прав, я и сейчас прав, всегда был прав,- выкрикивает Мерсо в ответ на призыв к покаянию, — все – все равно. Ничто неимеет значения, и я твердо знал, почему… Что мне смерть других, любовь матери,что мне Бог, жизненные пути, которые выбирают, судьба, которой отдаютпредпочтение, раз мне предназначена одна единственная судьба, мне и ещёмиллиардам других избранников. Другие тоже приговорены к смерти”. Раз все мы обречены на смерть, то и жизнь, и всеостальное лишено смысла и ничего не значат – вот философское кредо Мерсо.

   Сам Камю в предисловии к американскомуизданию ,, Постороннего” сказал: ,, В нашем обществе каждый человек, который не плачетна похоронах своей матери, рискует быть приговоренным к смерти”. Камю имел ввиду, что герой его книги ,, осужден зато, что он не играет в игру окружающих. В этом отношении он чужд обществу, вкотором он живет, он шатается на обочине, в закоулках частной, одинокой,чувственной жизни”. Важнозадаться вопросом о том, как именно Мерсо не играет в игру. Ответ прост: он отказывается лгать. Лгать – это не просто говоритьнеправду. Это также и прежде всего – говорить что-то кроме правды и, чтокасается человеческого сердца, — высказывать что-то кроме того, что тычувствуешь. Он говорит то, что думает, он отказывается прятать свои чувства, иобщество тотчас же чувствует себя в опасности. Его просят, например, сказать,что он сожалеет о своем преступлении, причем высказать это в положенной форме.Он отвечает, что чувствует скорее раздражение, чем настоящее раскаяние. И этототтенок смысла обрекает его на смерть.

   Таким образом, Мерсо является не обломкомпостигшего общество крушения, а бедным голым человеком, влюбленным в солнце, неоставляющее теней. Далеко не лишенный человеческих чувств, он движим страстью,которая становится глубокой именно из-за невозможности освободиться от нее, — страстью к абсолюту и правде. Эта правда пока негативна, это правда о нас и отом, что мы чувствуем, но без нее никакая победа над самими собой и над миромбудет для нас невозможна. Таким образом, не будет заблуждением читать ,, Постороннего” как историю человека, который без всякой героикисоглашается умереть за правду. ,,…в своем герое я попытался нарисоватьединственно возможного Христа, которого мы заслуживаем” – написал Камю в предисловии к своей работе – я говорю это без всякогобогохульного намерения, а всего лишь с немного ироничной предрасположенностью,которую автор имеет право чувствовать к герою, которого он создал”.

   Камю — мыслитель  20-го века,  он  получил проблемы  абсурда  и бунта  не  только от  долгой  традиции философской  и  религиозной мысли, — крушение  моральных  норм и  ценностей  в сознании  миллионов  европейцев, нигилизм  представляют  собой факты  современности.  Конечно, и  другие  культуры знавали  нигилизм  как следствие  кризиса  религиозной традиции,  но  столь острого  конфликта,  такого разрушения  всех  устоев история  не  знала. Нигилизм  представляет  собой выведение  всех  следствий из  ,, смерти  Бога”.Прометеевский бунт,  героическое  ,, самопреодоление”, аристократизм  ,, избранных” — эти темы Ницше были подхвачены философами-экзистенциалистами. Они являютсяопределяющими в ,, Мифе о Сизифе” Камю,работе с характерным  подзаголовком-,, Эссе об абсурде” (,,…речьпойдет о чувстве абсурда, обнаруживаемом в наш век повсюду…”), над которой онработал в 1940 – 1942 годах.

    ,, Есть лишь одна по-настоящему серьезнаяфилософская проблема, говорит Камю– проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизньтого, чтобы её прожить, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии.Всё стальное – имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью илидвенадцатью категориями – второстепенно. Таковы условия игры: прежде всего нужнодать ответ”.

   Если спросят, продолжает Камю, на какомосновании я утверждаю, что это самый важный вопрос, то я отвечу, что этоочевидно из действий, которые производит человек. ,, Галилей отдавал должноенаучной истине, но с необычной легкостью от нее отрекся, как только она сталаопасной для его жизни. В каком-то смысле он был прав. Такая истина не стоилакостра. Земля ли вертится вокруг Солнца, Солнце ли вокруг Земли — не все лиравно? Словом, вопрос этот пустой. И в то же время я вижу, как умираетмножество людей, ибо, по их мнению, жизнь не стоит того, чтобы её прожить…Поэтому вопрос о смысле жизни я считаю самым неотложным из всех вопросов”.

   Если человек добровольно расстается сжизнью, то, вероятно, потому, что сознает, хотя бы инстинктивно, что нетникакой глубокой причины для того, чтобы продолжать жить и страдать, что мирчужд и враждебен ему. Мир, который может быть хоть как-нибудь объяснен, — этонаш знакомый, привычный мир. Но если Вселенная вдруг лишиться иллюзий иинтерпретаций, человек сразу же почувствует себя в ней чужим, посторонним. Егоссылка в этот мир бесповоротна, потому что он лишен воспоминаний о потеряннойродине и надежды на землю обетованную. Этот разрыв между человеком и егожизнью, между актером и его сценой и есть подлинное ощущение абсурда. (Вообще, само слово ab-surdus – от-глухого, т.е.некое несоответствие между тем, что человек говорит и как он говорит, когда неполучается гармония, единство. Абсурд, таким образом, есть некая универсальнаядисгармония).

   Так появляется важнейшее понятие философииКамю – понятие абсурда. Благодаря ему, его философию иногда называли,, философией абсурда”.

    Подобно  всем философам-экзистенциалистам, Камю  полагает,  что важнейшие  истины  относительно самого  себя  и мира  человек  открывает не  путем  научного познания    или  философских спекуляций,  но  посредством чувства,  как бы  высвечивающего  его существование, «бытие-в-мире».  Камю  ссылается на  «тревогу»  Хайдеггера и  «тошноту»  Сартра, он  пишет  о скуке,  неожиданно  овладевающей человеком.  О  том, что  spleen или  «русская  хандра», может  понемногу  овладеть кем-нибудь,  известно  всем  ибез  философии.  Кьеркегор был  первым  философом, который  придал  таким чувствам,  как  «меланхолия», страх,  онтологический  характер. Настроения  и  чувства не  субъективны,  они приходят  и  уходят не  по  нашей воле,  раскрывают  фундаментальные  черты нашего  существования.  У Камю  таким  чувством, характеризующим  битие  человека, оказывается  чувство  абсурдности — оно  неожиданно рождается  из скуки,  перечеркивает  значимость всех  остальных  переживаний.

   Обычно в нашейжизни мы следуем привычной рутине. ,, Подъем, трамвай, четыре часа в конторе илина заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон; понедельник, вторник,среда, четверг, пятница, суббота, все в том ритме – вот путь, по которому легкоидти день за днём. Но однажды встаёт вопрос ,, зачем?”. Всё начинается с этой окрашенной недоумением скуки.Скука является результатом машинальной жизни, но она же приводит в движениесознание. Скука пробуждает его и провоцирует дальнейшее:либо бессознательное возвращение в привычную колею, либо окончательноепробуждение. А за пробуждением рано или поздно идут следствия: либо самоубийство,либо восстановление хода жизни”.

   Обычно, говорит Камю, мы живём, ориентируясьна будущее и спокойно даём времени уность нас. ,, Завтра”, ,, позже”, ,, Когда у тебя будет положение”, ,, с возрастом тыпоймёшь”– такие слова можно слышать чуть ли не ежедневно. Но наступает день, когдачеловек сознает, что он прошел известную точку на кривой и идет к своему концу.Он принадлежит времени, и по ужасу, охватывающему его, он узнаёт своего худшеговрага. Завтра, ты всегда стемился в завтра, хотя всё должно было восставатьпротив этого. Этот бунт плоти есть абсурд.

   Ещё один шаг, и ощущение чуждостизакрадывается в нас. Это происходит, когда мы осознаём твердость, плотностьмира вокруг нас. Мы чувствуем, до какой степени какой-либо камень чужд нам, скакой силой природа или какой-либо ландшафт могут отрицать нас. В глубине всейеё красоты есть что-то бесчеловечное, и все эти холмы, мягкость неба, очертаниядеревьев в одно мгновение утрачивают своё иллюзорное очарование и становятсяболее далёкими, чем утраченный рай. Первоначальная враждебность мира черезтысячелетия встает перед нами. Эта плотность и чуждость мира есть абсурд.

   Так возникает чувство абсурда. Человек хочетпонять мир, говорит Камю. Но понять мир, значит привести его к некоторомуединству, а это значит, свести его к человеку, отметить его своей печатью. Еслибы человек убедился в том, что окружающий мир, подобно ему самому, способенлюбить и страдать, он был бы примирен или умиротворён. Равным образом ум,стремящийся познать реальность, почувствует себя удовлетворенным, только еслион сможет свести её к мысли. Если бы ему удалось эту мысль, обнаруженную вбесчисленных явлениях, свести к единому принципу, его интеллектуальная радостьбыла бы несравнима ни с чем. Это страстное стремление к единству, к абсолютупоказывает самый существенный импульс человеческой драмы.

   Стремление человека к абсолюту вечноостается неосуществимым. Ибо, хотя первый шаг ума состоит в различении истины изаблуждения, человек убеждается в том, что истина ему не доступна. Что я знаю?– спрашивает Камю. И отвечает:Я чувствую биение своего сердца и заключаю, что оно существует. Я осознаю вещиокружающего меня мира, и я заключаю, что он существует. На этом заканчиваетсямоё знание. Всё остальное – это конструирование. Даже моё собственное сердценавсегда остаётся неопределимым. Между достоверностью моего существования и темсодержанием, которым я хочу наполнить эту уверенность, существует пропасть,которую мне никогда не удастся заполнить. Навсегда я останусь чужим для самогосебя.

   Так же, полагает Камю, обстоит дело сокружающим миром. Я чувствую запах травы и вижу звезды, и не могу отрицатьсуществование этого мира. Но никакое знание на земле не может дать мнеуверенности в том, что этот мир мой. Я охотно верю в описания явлений, которыедаёт наука. Но в конце концов мне говорят, что вся удивительная и красочнаявселенная сводится к атомам, а атомы к электронам. Мне рассказывают о невидимыхпланетарных системах, в которых электроны вращаются вокруг ядра, т.е. объясняютмир посредством образа. Я начинаю понимать, что дело свелолсь к поэзии. Иначеговоря, я никогда ничего не узнаю. Эти мягкие линии холмов, этот вечер,опускающийся на моё потревоженное сердце, могут научить меня гораздо большему.Я осознаю, что с помощью науки я могу схватить феномены и перечислить их, но яникогда не смогу понять их. Так и разум со своей стороны говорит мне, что этотмир абсурден.

   Однако, в чём же состоит суть абсурда?Только ли миру – если его понимать как независящую от человека реальность –принадлежит это качество? Вовсе нет! ,, Я говорил, что мир абсурден, но этосказано чересчур поспешно. Сам  по  себе мир просто  неразумен, и это всё,что о нём можно сказать. Абсурдно столкновение между иррациональностью иисступлённым желанием ясности, зов которого отдаётся в самых глубинахчеловеческой души. Абсурд равно зависит и от человека, и от мира… Абсурдрождается в этом столкновении между призванием человека и неразумным молчаниеммира… Иррациональность, человеческая ностальгия и порождённый их встречейабсурд – вот три персонажа драмы…”

   Камюисследует в ,, Мифе о Сизифе” дванеправомерных вывода из констатации абсурда. Первый  из них — самоубийство, второй — философскоесамоубийство. Если для абсурда необходимы человек и мир, то исчезновение одногоиз этих полюсов означает и прекращение абсурда. Абсурд есть первая очевидностьдля ясно мыслящего ума. Самоубийство представляет собой затмение ясности,  примирение с абсурдом, его ликвидацию. Такоеже бегство от абсурда представляет собой ,, философское самоубийство” – скачок через стены абсурда. В первом случаеистреблен тот, кто вопрошает, во втором — на место ясности приходят иллюзии,желаемое принимается за действительное, миру приписываются человеческие черты — разум, любовь, милосердие и т.п. Очевидная бессмыслица трансформируется взамаскированную, человек примиряется со своим уделом.

   Религиозную веру Камю считает замутнениемясности видения и неоправданным скачком, примиряющим человека с бессмыслицей существования. Христианствопримиряет со страданиями и смертью (,, смерть, где  жало  твое”), но вседоказательства существования трансцендентного порядка сомнительны. Унаследовавот картезианства идеал ясности и отчетливости мышления, Камю отвергаетонтологический аргумент — из наличия у нас идеи Бога нам не вывести егосуществования. ,, У абсурда куда больше общего со здравым смыслом, — писал Камюв 1943 г. — абсурд связан с ностальгией, тоской по потерянному раю. Без нее нети абсурда, из наличия этой ностальгии нам не вывести самого потерянного рая”. Требования ясности видения означает честность предсамим собой,  отсутствие всяких уловок,отказ от примирения, верность непосредственному опыту, в который нельзя ничегоприносить сверх  данного.

   В этом своеобразие позиции Камю: он проповедует ясность разумного решения, завещаннуювсей европейской традицией ,, метафизики света”,  начиная с Паскаля ивплоть до Гуссерля, где разум уподобляется видению, истина — свету, ложь — тьме, божество — источнику света или самому свету.  Эта метафизика приобретала характер торационалистической системы, то мистической доктрины, но она всегда признаваласвязь человеческого разума и разумного (или сверх разумного) космическогосвета. У Камю ясностью видения наделено только конечное существо, заброшенное вчуждый ему мир. Уже потому, что ставил выше всего этот свет разума, поисксмысла, а не темные стороны человеческой натуры, он и в ,, Мифе о Сизифе” далек от крайних форм европейского нигилизма.

   Но из абсурда следует и отрицаниеуниверсальных этических норм. Без ницшеанского энтузиазма Камю принимает выводиз абсурда — ,, все  дозволенно”. Единственной ценностью становится ясность  видения и полнота переживания. Абсурд не надоуничтожать самоубийством или скачком веры, его нужно максимально полно изжить.На  человеке нет греха, становлениеневинно, и единственной шкалой для оценки существования является подлинность,аутентичность выбора.

   Если Ницше  предложил  утратившему христианскую  веру  человечеству миф  о  ,, вечном возвращении”,  то Камю  предлагает  миф об  утверждении  самого себя — с  максимальной  ясностью ума,  с  пониманием выпавшего  удела,  человек должен  нести  бремя жизни,  не  смиряясь с  ним — самоотдача  и полнота  существования  важнее всех  вершин,  абсурдный человек  избирает  бунт  против всех  богов. Да, бытие абсурдно,но своим бунтом, своей борьбой против этой абсурдности (пусть безнадёжной),построением жизненных планов (пусть обреченных на провал) человек даже в этомабсурдном мире может реализовать своё ,, Я”: ,, Осознавший абсурд человек отныне привязан к нему навсегда.Человек без надежды, осознав себя таковым, более не принадлежит будущему. Это впорядке вещей. Но в равной мере ему принадлежат и попытки вырваться из этойвселенной, творцом которой он является”.

   В ,, Мифе о Сизифе” Камю подробно рассматривает проблему абсурдного творчества.Эта проблема в мировоззрении Камю, в его философии имеет особое значение. Житьв абсурдном мире без веры и надежды, без жизненных перспектив, безисторического оптимизма не только трудно, безрадостно, но и почти невозможно. Иесли человек не сможет найти нечто, что смогло бы компенсировать все издержкиабсурдной жизни, тогда единственным выходом будет самоубийство. Камю, как былосказано выше, отвергает философское самоубийство экзистенциалистски настроенныхфилософов. Более того, он считает, что ,, Творчество – наиболее эффективнаяшкола терпения и ясности. Оно является и потрясающим свидетельствомединственного достоинства человека: упорногобунта против своего удела, настойчивости в бесплодных усилиях”. Ведь только творчество ( Камю имеет в виду преждевсего художественное творчество) предоставляет человеку возможность вносить вабсурдный мир нечто, определённое собственной свободной волей, хотя бы в формевымышленного мира: ,, Творить– значит придавать форму судьбе”. Хотя быпридавать – без всякой надежды на то, что удастся придать. И не случайносмысловым центром эссе Камю является философское толкование мифа о Сизифе,обречённого судьбой бесконечное количество раз вскатывать на скалу огромныйкамень, который сразу же скатывался вниз, — и тем не менее по собственной волеон продолжал это делать, бросая вызов судьбе, противопоставляя ей своюволю.  ,, Каждое мгновение, спускаясь свершины в логово богов, он выше своей судьбы. Он твёрже своего камня… Сизиф,бессильный и бунтующий, знает о бесконечности своего печального удела; о нём он думает во время спуска. Ясность видения,которая должна быть мукой, обращается в его победу. Нет судьбы, которое непревозмогло бы презрение… В этом вся тихая радость Сизифа. Ему принадлежит егосудьба. Камень – его достояние… Я оставляю Сизифа у подножия горы! Ноша всегданайдётся. Но Сизиф учит высшей верности, которая отвергает богов и двигаеткамни. Он тоже считает, что всё хорошо. Эта вселенная, отныне лишённаявластелина, не представляется ему ни бесплодной, ни ничтожной. Каждая крупицакамня, каждый отблеск руды на полночной горе составляет для него целый мир.Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека. Сизифаследует представлять себе счастливым”. Камюполагает, что человек, занимающийся своим духовным самовоспитанием, человек,восстающий против уготованной ему судьбы, человек, не смиряющийся собъективными и субъективными условиями своего существования, должен бытьтворческим человеком. Именно благодаря творчеству мысль может справится сосмертью духа. Человек не должен бояться абсурда, не должен стремиться от негоизбавиться, тем более, что это просто невозможно, поскольку абсурдный мирпронизывает всю человеческую жизнь. Скорее, человек должен действовать и житьтак, чтобы чувствовать себя счастливым в этом абсурдном мире.

   ,, Завоевание или игра, бесчиленные любовныеувлечения, абсурдный бунт – все это почести, которыечеловек воздаёт собственному достоинству в ходе войны, заведомо несущей емупоражение”.И несмотря на это, человек должен бороться и оставаться верным своей борьбе.Абсурдная борьба, которую постоянно ведет человек, представляет собой игру,являющуюся преимущественно искусством. А искусство, как говорил ещё Ницше,необходимо для того, чтобы не умереть от истины.

   В абсурдноммире произведение искусства – это уникальная возможность поддерживать своёсознание на соответствующем уровне и в соответствующей форме. Оно позволяетчеловеку фиксировать свои переживания в этом мире. ,, Творить – это жить дважды”. Правда, абсурдный человек не ставит своей цельюобъяснить действительность, решить какие-то проблемы, — нет, творчество состоитдля него в испытании самого себя и в описании того, что он видит и чувствует.Таким образом, искусство выполняет эстетические функции самопознания исамоусовершенствования.

   Произведение Камю ,, Бунтующийчеловек”- это история идеи бунта — метафизического и политического — противнесправедливости человеческого удела. Если первым вопросом ,, Мифа о Сизифе” был вопрос о допустимости самоубийства, то эта работаначинается с вопроса справедливости убийства. Люди во все времена убивали другдруга, — это истина факта. Тот кто убивает в порыве страсти, предстает пред судом, иногда отправляется нагильотину. Но сегодня подлинную угрозу представляют не эти преступные одиночки,а государственные чиновники, хладнокровно отправляющие на смерть миллионылюдей, оправдывающие массовые убийства интересами нации, государственнойбезопасности, прогресса  человечества,логикой истории.

   Человек 20-го века оказался перед лицомтоталитарных идеологий, служащих оправданием убийства. Еще Паскаль в,, Провинциальных письмах” возмущалсяказуистикой иезуитов, разрешавших убийство вопреки христианской заповеди.Безусловно, все церкви благословляли войны, казнили еретиков, но каждыйхристианин все-таки знал, что на скрижалях начертано ,, не убий”, что убийство — тягчайший грех. На скрижалях нашеговека написано: ,, Убивай”. Камю в ,, Бунтующем человеке” прослеживает генеалогию этой максимы современной идеологии.Проблема заключается в том, что сами эти идеологии родились из идеи бунта,преобразившейся в нигилистское  ,, вседозволено”.

   Камюсчитал, что  исходный  пункт его философии остался прежним — этоабсурд, ставящий под сомнение все ценности. Абсурд, по его мнению, запрещает нетолько самоубийство, но и убийство, поскольку уничтожение себе подобногоозначает покушение на уникальный источник смысла, каковым является смыслкаждого человека. Однако из абсурдной  установки  ,, Мифа о Сизифе” не вытекает бунт, утверждающий самоценность другого. Бунттам придавал цену индивидуальной жизни — это ,, борьба интеллекта спревосходящей его реальностью”, ,, зрелищечеловеческой гордыни”,  ,, отказ от примирения”. В  дальнейшем у Камюменяется само содержание понятий ,, абсурд” и ,, бунт”, посколькуиз них рождается уже не индивидуалистический мятеж, а требование человеческойсолидарности, общего для всех людей смысла существования. Бунтарь встает сколен, говорит ,, нет”угнетателю, проводит границу, с которой отныне должен считаться тот, ктополагал себя господином. Отказ от рабского удела одновременно утверждаетсвободу, равенство и человеческое достоинство каждого. Однако мятежный рабможет сам перейти этот предел, он желает сделаться господином и бунтпревращается в кровавую диктатуру. В прошлом, по мнению Камю, революционноедвижение ,, никогда реально не отрывалось от своих моральных, евангелических иидеалистических корней”. Сегодняполитический бунт соединился с метафизическим, освободившим современногочеловека от всех ценностей, а потому он и выливается в тиранию. Сам по себеметафизический бунт также имеет оправдание, пока восстание против небесноговсевластного Демиурга означает отказ от примирения со своим уделом, утверждениедостоинства земного существования. Он превращается в отрицание всех ценностей ивыливается в зверское своеволие, когда бунтарь сам  делается ,, человекобогом”,унаследовавшего у отринутого им божества все то, что так ненавидел — абсолютизм, претензии на последнюю и окончательную истину (,, истина одна,заблуждений много”),провиденциализм, всезнание, слова ,, заставьте их войти”. В земной рай этот выродившийся Прометей готов загонятьсилою, а при малейшем сопротивление готов устроить такой террор, в сравнении скоторым костры инквизиции кажутся  детской забавой.

   Такоесоединение метафизического бунта с историческим было опосредовано ,, немецкойидеологией”. В разгарработы над ,, Бунтующим человеком” Камюговорил, что  ,, злые гении Европы носятимена философов:  их зовут Гегель, Маркс и Ницше… Мы живем вих Европе, в Европе, ими созданной”. Несмотряна очевидные различия в воззрениях этих мыслителей (а также Фейербаха,Штирнера), Камю объединяет их в ,, немецкую идеологию”, породившую современный нигилизм.

   Чтобыпонять основания, по которым эти мыслители были включены в ряд ,, злых гениев”, необходимо, во-первых, вспомнить обобщественно-политической ситуации, во-вторых, понять, под каким углом  зрения рассматриваются  их  теории.

   Камю писал,, Бунтующего человека” в 1950 г.,когда сталинская система, казалось, достигла апогея  своего могущества, а марксистское учениепревратилось в государственную идеологию. В Восточной Европе шли политическиесудилища, из СССР доходили сведения о миллионах заключенных; только что эта система распространилась на Китай,началась война в Корее — в любой момент она могла вспыхнуть в Европе.Политические воззрения Камю изменились к концу 40-х годов, о революции он болеене помышляет, поскольку за нее в Европе пришлось бы  платить десятками миллионов жертв (если не гибельювсего человечества в мировой войне). Необходимы постепенные реформы — Камюоставался сторонником социализма, он равно высоко ставил деятельностьтред-юнионов, скандинавской социал-демократии и ,, либертарного социализма”. В обоих случаях социалисты стремятся освободить нынеживущего  человека, а не призываютжертвовать жизнями нескольких поколений ради какого-то рая земного. Такаяжертва не приближает, а отдаляет ,, царство человека” — путем ликвидации свободы, насаждения тоталитарныхрежимов  к  нему нет  доступа.

Параллельнноизменениям философских и политических воззрений Камю, менялось и его  понимание искусства.  В юности,  осмысливая  свои первые  художественные  опыты, Камю  считал  искусство прекрасной  иллюзией,  которая хотя  бы  на короткое  время  дает забвение  боли  и страдания. Даже о музыке он рассуждал на манер Шопенгауэра, хотя она никогда не занимала большогоместа  в духовной жизни Камю (помимолитературы и театра, коими он занимался профессионально, ему были близкискульптура и живопись). Но очень скоро Камю приходит к мысли, что эстетическоебегство от действительности невозможно, ,, бесплодную сумеречную мечтательность” должно заменить искусство как ,, свидетельство” — яркий свет художественного произведения  высвечивает жизнь,  которую  нужно принять,  сказать  ей ,, да”,  не зная  ни  злобы на мир, ни удовлетво

еще рефераты
Еще работы по культурологии