Реферат: Игорь Северянин и мистификации "серебряного века"

Игорь Северянин и мистификации «серебряного века»

С. А. Викторова

Начало XX века в русской культуре было эпохой мистификаций. Жизнь творилась как художественное произведение, а оно, в свою очередь, было рефлексией, отражением чаще всего кривозеркальным жизни богемы — поэтов, писателей, художников. «Художник, создающий „поэму“ не в искусстве своем, а в жизни, был законным явлением в ту пору», — писал В. Ходасевич [1].

Смысл жизни для декадентов-символистов был в том, чтобы ее сыграть! «Непрестанное стремление перестраивать мысль, жизнь, отношения, самый даже обиход свой по императиву очередного „переживания“ влекло символистов к непрестанному актерству перед самими собой — к „разыгрыванию“ собственной жизни как бы на театре жгучих импровизаций», — писал В. Ходасевич [1]. Декадансная личность становилась «копилкой переживаний»: все попробовать, все отведать, накопить без разбора эмоции (кокаин, морфий, вакханалии, оргии и любовь, как и все, одержимая).

У Валерия Брюсова есть роман «Огненный ангел» с посвящением: «Много любившей и от любви погибшей». В романе три главных героя — граф Генрих, Рената и Рупрехт. От любви погибает, конечно же, Рената. Причем в книге Брюсова она погибает намного раньше, чем в жизни… Брюсовский «Огненный ангел» — это роман-отражение, роман-рефлексия.

В 1903 году в богемной среде Москвы появилась некая Нина Петровская. По отзывам современников, она не была хороша собой, но была «довольно умна», чувствительна и, главное, «очень умела попадать в тон». Поэтому в среде «ловцов мигов и впечатлений» она тотчас стала объектом «любвей».

В 1904 году все восхищались молодым, златокудрым, голубоглазым и обаятельным Андреем Белым. Общее восхищение, разумеется, передалось и Нине Петровской, разочарованной на тот момент и уставшей от вампирской любви и «оргиазма» одного из поэтов. Вскоре восхищение перешло во влюбленность, а затем и в любовь.

Любовь в то время, в той среде не могла быть просто любовью. «Надо было любить,- как пишет Ходасевич,- во имя какой-нибудь отвлеченности». Нина обязана была в данном случае любить Андрея Белого во имя его мистического призвания, в которое верить заставляли себя и она, и он сам. Эта любовь продолжалась недолго, Белый бежал от соблазна. Он бежал от Нины, дабы ее любовь, слишком земная, не запятнала его чистых риз. Нину же укоряли и оскорбляли «шепелявые, колченогие» [1] друзья-мистики Белого: «сударыня, вы нам чуть не осквернили пророка». В том же 1904 году Ниной заинтересовался и увлекся уже женатый Брюсов. Он предложил ей союз против Белого, союз, который тоже был облечен романтическим ореолом. Нина искала утешения и жаждала отомстить Белому. В 1905 году Нина стреляет в А. Белого в упор из браунинга. Револьвер дает осечку, и его тут же выхватывают из Нининых рук. Но Нина считала, что все же убила Белого (скорее всего, свою любовь к нему).

То, что для Нины стало очередным средоточием жизни, было для Брюсова очередной серией «мигов». Роман «Огненный ангел» поставил точку в отношениях Нины и Брюсова. То, что для Нины было жизнью, для Брюсова стало использованным сюжетом. В романе автор разрубил все узлы отношений между действующими лицами, под масками которых были изображены Нина-Рената, А. Белый-граф Генрих, В. Брюсов-Рупрехт. Рената погибает, сам же автор под маской Рупрехта погибать не хотел.

В 1912 году Брюсов стал ухаживать за начинающей поэтессой Надеждой Львовой. В. Ходасевич отмечал: «Стихи ее были очень зелены, очень под влиянием Брюсова» [2].История любви Надежды так же трагична, как и любовь Нины.

«Огненный ангел» стал не единственным романом-мистификацией Брюсова. В 1913 году появляется в продаже книга стихов: «Стихи Нелли. Со вступительным сонетом Валерия Брюсова». Многие литературные критики, а также читатели с интересом познакомились с книгой новой поэтессы, и мало у кого возникло подозрение, что поэтический голос Нелли очень знаком. Лишь немногие критики, поэты, вращавшиеся в одном кругу с Брюсовым (например, В. Ходасевич), сразу узнали и по достоинству оценили новую литературную мистификацию поэта.

Нелли — этим именем Брюсов звал Надю без посторонних. Но у Надежды Львовой есть всего лишь одна книга стихов («Старая сказка» 1913 года). История повторилась. Новая литературная мистификация Брюсова стала еще сложнее прежней. С обложки книги исчезло имя истинного автора, на ней — двусмысленный титул. Брюсов рассчитывал, что слова «стихи Нелли» непосвященными будут поняты как «стихи, сочиненные Нелли». Так и случилось, публика, и многие писатели поддались обману. В действительности же подразумевалось не «стихи Нелли», а «стихи к Нелли», то есть ей посвященные.

Быть может, все в жизни лишь средство

Для ярко-певучих стихов...

Это двустишие Брюсова отражает его отношение и к Нине Петровской, и к Надежде Львовой.

Но Брюсов не остановился на литературных мистификациях, ему захотелось их завершить в жизни. С лета 1913 года Брюсов, по словам В. Ходасевича, систематически приучал Надежду к мысли о самоубийстве. Она стала очень грустна. А ночью на 24 ноября Надя застрелилась. Застрелилась из того самого браунинга, из которого стреляла в Белого Нина Петровская. На этот раз револьвер не дал осечки. Не в романе, а в реальности оборвалась жизнь не Нины-Ренаты, а Нади-Нелли. Нина умерла в 1927 году за границей, куда уехала в 1911-м. Ее жизнь за границей — затянувшийся эпилог «Огненного ангела», она не покончила с собой только из-за больной сестры и умерла, заразив себя ее трупным ядом.

На этом мистификации не заканчиваются. Книга Брюсова «Стихи Нелли» была написана в духе Игоря Северянина. Это был период, когда Брюсов «конфузливо молодился» [2], искал общества молодых поэтов-футуристов. Брюсов был в восторге от Северянина, от его «новой» поэзии и благословил его в 1911 году на ратный труд и поэтический подвиг: «Юный лириков учитель,/Вождь отважно-жадных душ,/Старых граней разрушитель,/Встань пред ратью, предводитель,/Разрушай преграды, грезы, стены тесных склепов рушь!» («Игорю Северянину»).

Несмотря на то, что Северянин провозгласил себя эгофутуристом, новым поэтом новой эпохи, он был хорошим учеником символистов, и идеи жизнетворчества, театрализации бытия были ему не только не чужды, но и близки, являлись основой его поэтики.

В 1911 году он пишет стихотворение «Нелли»: «В будуаре тоскующей нарумяненной Нелли,/Где под пудрой молитвенник, а под ней/Поль де-Кок,/Где брюссельское кружево… на платке из фланели!..». Это стихотворение — ирония и издевка над пошлым бытом мещанки-кокотки Нелли: «Философия похоти!.. Нелли думает едко!/Я в любви разуверилась, господин педагог.../О, когда бы на „Блерио“ поместилась кушетка!/Интродукция — Гауптман, а финал — Поль де-Кок!»

Игорь Северянин, конечно же, не мог не знать о взаимоотношениях Брюсова и Надежды Львовой, так как был приближен к жизни мэтра, был его пажом. Возможно, это стихотворение — ироническая аллюзия на отношения Брюсова и Надежды Львовой. Жизнь мэтра, причем неприглядная, превращена молодым поэтом-эгофутуристом в очередной литературный миф. Любопытно, что и сборник Северянина, куда вошло это стихотворение, «Громокипящий кубок» и брюсовские «Стихи Нелли» вышли в 1913 году. Стихотворение же «Нелли» написано в 1911-м, и Брюсов мог его прочитать, так как Северянин знакомил мэтра со своим творчеством. Каждая из этих книг является характерной для творчества поэтов. «Громокипящий кубок» — одна из лучших книг Игоря Северянина, в ней все темы, мотивы, образы его поэзии, вся его эстетика. «Стихи Нелли» Брюсова отражают его подражательный эгофутуристический период в поэзии, причем подражал Брюсов Северянину только второму разделу его «Громокипящего кубка», «Мороженому из сирени», в котором сосредоточены все куртуазно-жеманные образы и мотивы северянинской лирики.

«Громокипящий кубок» Северянина является поэзией-отражением, рефлексией культурно-бытовых и поэтических реалий начала XX века. «Мороженое из сирени» представляет читателю мир беззаботных, игривых, изысканно-пошлых кокоток, «девственных дам», куртизанок, эксцессерок. Образы такого художественного мира Северянина не единожды обыграны, спародированы поэтами-современни-ками. Но Северянин и сам обыгрывал, включал в свой поэтический мир голоса других поэтов, «смешивал стили». Так, некоторые стихотворения Северянина являются рефлексией на поэтическую образность молодого поэта, современника Северянина Виктора Гофмана.

«Виктор Гофман,- пишет Юрий Айхенвальд,- это, прежде всего, влюбленный мальчик, паж, для которого счастье — нести шелковый шлейф королевы, шлейф того голубого, именно голубого платья, в котором он представляет себе свою молодую красавицу» [3]. Он нежный, томный, упоенный, душа его полна стихов и цветов. В его песнях отблеск невинности и наивности. Он — паж природы, не только инфанты. «Кроме любви томной, зародившейся весною, когда мир как слабый больной», Гофман знает и любовь-балладу, сочетание страсти и фантастики, страшные метаморфозы любви («Наваждение»). «Цветочные» образы его поэзии: сирень, васильки, лилии, так же как и образы голубого шелкового платья, и весеннего мальчика, и принцесс с королевами, наивно-лирические интонации — переосмысливаются Северяниным и являются трансформированным голосом Гофмана в его поэзии.

Игорь Северянин, конечно же, не мог оставить без внимания талантливого и поэтически родственного Виктора Гофмана. Столь известная всем поэма-миньонет «Это было у моря» является рефлексией на поэзию придворного пажа Гофмана: «Королева играла — в башне замка — Шопена,/И, внимая Шопену, полюбил ее паж». Это стихотворение музыкально, его поэтическая форма заимствована из музыки: миньонет — танец; по характеру близкий вальсу. Стихотворения Северянина вообще музыкальны, а это музыкально вдвойне, так как отражает еще и музыкальность поэзии В. Гофмана. Гофман, как верно заметил Ю. Айхенвальд, «поэт вальса, но вальса смягченного в своем темпе и музыкально-замедленного»: «Был тихий вечер, вечер бала/Был летний бал меж темных лип,/Там, где река образовала/Свой самый выпуклый изгиб./Был тихий вальс, был вальс певучий...» Стихотворение «Это было у моря» Северянина «вальсирует» в быстром темпе. И если взглянуть на него как на пародию, иронию над лирикой пажа, то окажется, что этот быстрый темп вальса, вопреки медленному, плавному гофманскому, Северянин задал специально. Строчки Северянина: «Было все очень просто, было все очень мило» — аллюзия на гофманскую лирику в целом. В стихотворениях Гофмана паж прост и наивен, его любовь чистая, не отягощенная чувством греха, его принцессы и королевы — «невинные девы» (у Северянина, для сравнения, «невинные дамы»).

Поэма-миньонет — виртуозное сочинение Игоря Северянина, гармонично вплетающееся в его «музыкальную» поэтику и в то же время одаряющее читателя рядом аллюзий и реминисценций.

Если «Это было у моря» — изящная ирония над поэтом-пажом, то в следующем стихотворении («Каретка куртизанки») Северянин беспощаден к лирическому герою стихов Виктора Гофмана. Для поэта-пажа любви и природы было бы оскорбительным увлечься падшей женщиной, тем более служить ей. Его возлюбленные — чистые, наивные, как и он, принцессы. Северянин же заставляет «юного пажа» «быть блюстителем здоровья» куртизанки: «Чтоб ножки не промокли, их надо окалошить,-/Блюстителем здоровья назначен юный паж». Снова Северянин пародирует музыкальность стихотворений Гофмана: появляется музыка, но не мелодичный и томный вальс, а подходящая для случая и заказчика «бравадная мазурка», исполняет которую какой-то «курортный оркестр». Апогеем издевательской иронии является концовка северянинского стихотворения: «Каретка куртизанки опять все круче, круче,/И паж к ботинкам дамы, как фокстерьер, прилег...».

В стихотворении «Кэнзели» прослеживается все та же ирония Северянина над незатейливым лирическим героем Гофмана. Только в этом стихотворении поэт называет пажа мальчиком, цель которого, правда, все та же — служить и прислуживать кокотке: «Ножки плэдом закутайте дорогим ягуаровым,/И, садясь комфортабельно в ландолете бензиновом,/Жизнь доверьте Вы мальчику в макинтоше резиновом,/И закройте глаза ему Вашим платьем жасминовым...».

Виктор Гофман создает удивительно легкий, чарующий, утонченный, одухотворенный образом юноши-пажа поэтический мир. Если бы этот поэтический мир не эволюционировал в творчестве В. Гофмана, оставался бы прежним беззаботным, то иронические стихи-рефлексии Северянина на творчество Гофмана воспринимались бы легко, с улыбкой. Но Гофман не мог остаться в одной только любви, нежной, сладостной, первоначальной. На пороге рая долго пребывать нельзя, необходимо перешагнуть его. «Ослушник Адам, вкусивший от древа познания и древа сознания, неизбежно становится Гамлетом» [3], а Гамлет не может быть пажом. Из лирики Гофмана исчезает прежняя упоительность ощущений, поэт и лирический герой платят за эстетику «мига», причем в случае с Гофманом поэт и лирический герой — единое «я», целое и цельное. Поэтому наступает отрезвление, столь горькое и трагичное. Наивный Адам превращается в Фауста, который просит прощения у погубленной им Маргариты: «О милая, прости меня за мой невольный грех,/За то, что стал задумчивым твой непорочный смех,/Что, вся, смущаясь, внемлешь ты неведомой тоске,/Что тоненькая свечечка дрожит в твоей руке». Потеряв рай, мечту-утопию, Гофман окунулся в реалии душного, «смутно освещенного» города. Мечта, бывшая когда-то реальностью, стала просто тенью, а душа была в мечте. Без души же и жить незачем. В Париже Виктор Гофман покончил с собой.

Поэты-демиурги, мистификаторы XX века, начала новой эпохи, знали, что играют, играют с собственной жизнью, но сама игра стала жизнью. Расплаты же были не театральными. Испив однажды из «отравленной чаши культурных извращенностей» (Н.Бердяев), выжить было невозможно. Наступала либо духовная, либо физическая смерть.

И не удивительно, что Игорь Северянин не отобразил трагедии ни Ренаты-Нины Петровской, ни Нелли-Надежды Львовой, ни мальчика-пажа — Виктора Гофмана в своих стихах. Северянин, так же как и они, играл, и интересовала его только игровая стихия, сфера, в которой миф и театральная игра порождают такое явление, как жизнетворчество, основа которого — мистификация. Трагедию же Нины Петровской зафиксировал на бумаге В. Брюсов — «Огненный ангел», трагедия Надежды Львовой и Виктора Гофмана — в их «поздних» предгибельных стихах.

Удивительно то, каким образом переплелись поэзия и судьбы:

Андрей Белый == Нина Петровская == Валерий Брюсов == «Огненный ангел» == Надежда Львова == «Стихи Нелли» == Игорь Северянин == поэт-паж Виктор Гофман.

Переплелись так, как только могли переплестись в безумном, безудержном, а не только изысканно-прекрасном «серебряном веке».

Список литературы

В. Ф. Ходасевич. Конец Ренаты //Ходасевич В. Ф. Некрополь. Воспоминания. М., 1991. С. 7-19.

В. Ф. Ходасевич. Брюсов// Ходасевич В. Ф. Некрополь. Воспоминания. М., 1991. С. 20-43.

Айхенвальд Ю. Виктор Гофман // Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. М., 1993. С.236-248.

еще рефераты
Еще работы по культуре и искусству