Реферат: Быт и настроения политической каторги и ссылки Сибири в 1900 - 1917 годах

в воспоминаниях бывшихполиткаторжан и ссыльнопоселенцев.


Содержание:

 

Введение.

 

1. Постановка вопроса

2. Историографический анализ темы.

3. Обзор источников

I. Сибирская ссылка в 1900-1917 годах

1. Сибирская ссылка накануне реформы 12 июня 1900 г.

2. Закон 12 июня 1900 г. и его значение.

3. Основные этапы истории сибирской ссылки в 1900 — 1917 гг.

II. Быт и настроения сибирских политкаторжан

и ссыльнопоселенцев  в 1900-1917 гг.

 

1. Правовое и материальное положение ссыльных и каторжан

            a) Роль полицейского надзора в жизни

            политической ссылки и каторги.

            b) Быт политических ссыльных : 

            проблемы заработка и жилищный вопрос

            c) Положение в тюрьмах Нерчинской каторги в 1907 — 1917 гг

2. Характеристика морального положения ссылки и каторги. .

            a) Проблема переоценки ценностей  и её влияние

            на моральное положение ссыльных и поликаторжан.

            b) Роль учебы в жизни политзаключенных Нерчинской каторги

            c) Моральное положение политической каторги и ссылки

            накануне 1917 года.

Заключение

Список литературы

 

  

 

ВВЕДЕНИЕ

1.Постановка вопроса.

Историяссылки в Сибирь изобилует множеством самостоятельных сюжетов, каждый из которыхдостоин отдельного рассмотрения. В числе подобных сюжетов можно, например,выделить такие интересные темы, как организация побегов ссыльных из Сибири вЕвропейскую часть страны и за границу,  взаимоотношения политических иуголовных ссыльных, влияние сибирской ссылки на послереволюционную ситуацию вСибири, межфракционная борьба внутри ссылки и каторги и так далее; каждый исследовательволен находить в истории сибирской ссылки все новые и новые сюжеты.

Относительнорассматриваемого нами  периода, в научной разработке темы  выделяются следующиеосновные направления:

       Выяснениепричин и предпосылок распространения в Сибири идей оппортунизма и примиренчестваи их влияние на направление идейно-организационного размежевания среди ссыльныхреволюционеров.

       Анализпозиций ссыльных социал-демократов и их идейных противников.

       Характеристиканаучно-исследовательской и публицистической деятельности находившихся вполитической ссылке  теоретиков и идеологов российской социал-демократии,неонародников, анархистов и бундовских националистов.

       Освещениеосновных форм и направлений идейной борьбы ссыльных  по рядупрограммно-тактических и теоретических вопросов революционного движения.

       Исследованиеборьбы ссыльных революционеров с областниками,      особенно по вопросу о ролисибирской политической ссылки в жизни региона, об исторических судьбах развитияСибири и др.

Вцелом, изложение идейно-политической борьбы в сибирской ссылке традиционно носит обзорный характер.  По мнению историографов, для многихконкретно-исторических работ характерен некоторый схематизм, а также подчасупрощенная критика оппортунистов по вопросам программы и тактики революционногодвижения[i].

Намибыл выделен сюжет, посвященный быту и настроениям сибирской ссылки и каторги в1900-1917 годах. Понятно что, разрабатывая подобную тему, в первую очередьнеобходимо опираться на воспоминания очевидцев — бывших политкаторжан иссыльнопоселенцев.

Несмотряна то, что тема сибирской ссылки весьма  активно эксплуатироваласьотечественными исследователями, а также достаточное количество источников мемуарногохарактера,  данный сюжет оказался мало затронут их вниманием. На наш взгляд,это неудивительно, поскольку бывшие ссыльнопоселенцы и политкаторжане мало говорято своей революционной борьбе, акцентируя внимание на «мелких»,незначительных с точки зрения партийной идеологии, деталях.

Всвоих воспоминаниях каторжане преимущественно писали об организации быта ивнутреннего распорядка каторги и ссылки, отношениях с уголовными заключенными иадминистрациями тюрем, каких-то внутренних брожениях внутри ссыльного обществаи так далее. Связям с волей, с действующими революционными организациями,практически не уделяется внимания. В первую очередь каторжане интересуются  неситуацией в центре России, а положением в ближайшей тюрьме. Так, например, каторжанкиНерчинской женской каторги вели активную нелегальную переписку с заключеннымииз тюрьмы в Горном Зерентуе, тогда как письма в Европейскую часть России илирегиональные партийные организации обычно проходили через цензурный контрольтюремных администраций.

Настоящейработой мы не претендуем на исчерпывающее освещение настроений сибирскойкаторги и ссылки в указанный период.  Это невозможно в силу ряда серьезныхобстоятельств.

Во-первых,это объясняется типом источников, на которых построена наша работа. Дело в том,что использование одних лишь воспоминаний участников и очевидцев могут толькоотчасти показать  реальную обстановку и не способны заполнить имеющихся насегодняшний день пробелов в публикации документального материала. Кроме того,следует делать поправку на субъективизм в понимании и оценке описываемых  вмемуарах событий. В то же время, субъективность эта раскрывает перед намиличность писавшего.

Во-вторых,из нашей работы были практически исключены сюжеты, связанные с активнымполитическим протестом. На наш взгляд, события 1904 года в Якутске, известныеЛенские выступления,  а также ряд забастовок на железной дороге должнырассматриваться отдельно.  К тому же, одних свидетельств участников этихсобытий для  объемной характеристики этих выступлений явно недостаточно, издесь необходимо привлекать более широкий спектр источников. В то же время, мырассмотрели некоторые моменты активной борьбы на Нерчинской каторге, посколькуони были мало связаны с политикой как таковой, а скорее были вызваныусилившимся произволом тюремных администраций в отношении«политических», а также  специфическими настроениями политкаторжан вто время.

Втретьих, большинство опубликованных воспоминаний относятся к периоду 1907-1911годов, что также оказало  влияние на содержание нашей работы и геграфическийохват: говоря о каторге, мы будем использовать воспоминания заключенных тюремНерчинской каторги. Что же касается ссылки, то основная часть использованныхнами источников посвящена вопросам жизни быта ссылки северо-востока Сибири — Якутии и Туруханского края. В принципе, это легко объяснимо, поскольку обычнопосле отбытия срока каторги, бывшие каторжане направлялись на поселение внаиболее отдаленные районы сибирского региона, в том числе в Якутию.

Опираясьна воспоминания бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев,  нами была поставленазадача определить, как условия жизни в ссылке и на каторге влияли на моральныйоблик и общественно-политические настроения самих ссыльных, а также выделитьхарактерные для всего рассматриваемого нами периода черты.

2.Историографический анализ темы

Высокийинтерес  к истории  сибирской ссылки и каторги со стороны профессиональныхисследователей мы встречаем сразу после революции 1917 года. Однако, приходитсяпризнать, что на сегодняшний день не издано ни одной работы, непредвзятооценивающей значение сибирской ссылки и каторги в истории революционногодвижения в России, и уж тем более не дается анализа настроений, бытовавших всреде ссыльнопоселенцев и политкаторжан.

Вподавляющем большинстве случаев упор делается на деятельность большевистскойфракции российской социал-демократии в партийном строительстве в политическойссылке, организации выступлений ссыльных большевиков и так далее. Хотя и изэтих работ мы можем почерпнуть массу справочного материала, помогающегосформировать комплексное представление о сибирской ссылке, выделить её основные этапы .[ii]

 Ксожалению, нами практически не было встречено работ, детально рассматривающихнастроения сосланных в Сибирь.

Вконкретно-исторических статьях, публикуемых в сборниках научных трудов, все жеможно найти ряд интересующих нас сведений.

Так,в статьях Э.Ш. Хазиахметова[iii] и А.И. Соколова[iv],  можновстретить серьезный анализ факторов, влиявшись на формирование настроенийполитической ссылки и каторги.

Крометого, при написании настоящей работы нами были привлечены и другие работынаучной школы исследователей сибирской  ссылки и каторги, сформировавшейся приИркутском Государственном Университете, активно публиковавшей свои работы всередине 1970 — конце 1980 гг. Несмотря на то, что в исследовательской частиработы мы опирались в основном на источники, привлечение конкретно-историческихработ позволило уточнить некоторые моменты жизни каторги и ссылки, малоосвещенные в использованных нами мемуарах. Так, например, ссыльныесоциал-демократы практически не упоминают о внутрипартийных разногласиях,утверждая, что таковых по существу не было. Н.А. Шерстянников[v], напротив,указывает на существовавшие  трения между большевистской и меньшевистскойфракциями социал-демократов.

3.Обзор источников

Впервые десятилетия после 1917 года активно публиковались  воспоминания бывшихполиткаторжан и ссыльнопоселенцев. Большую работу по сбору соответсвующихматериалов провело Всесоюзное общество бывших политкаторжан ссыльно-поселенцев.

 Всовременной историографии[vi]дается  весьма положительная оценка его деятельности. Пожалуй, главным изданиемэтого общества можно считать историко-революционный журнал-альманах ”Каторга иссылка”, издававшийся с 1921 по 1935 год и главным образом публиковавшийвоспоминания бывших ссыльных и политкаторжан. За все время издания вышло более160 номеров журнала. Следует отметить, что теме сибирской ссылки 1900 -1917 гг.в альманахе отводилось ведущее место. К тому же, со стороны редакции, покрайней мере, вплоть до 1930-х годов, практически не применялось идеологическойкоррекции мемуаров.             Именно поэтому мы решили построить настоящуюработу опираясь на опубликованные в “Каторге и ссылке” воспоминания. 

Нанаш взгляд, наиболее ценными в исследовательском отношении можно считатьвоспоминания, опубликованные в 1920 годах.

Ихотличает непосредственность изложения, практически полное отсутствие идеологиии пафоса. К тому же, среди мемуаров можно встретить не только мнения социал-демократов,но и их идейных противников, а также бывших администраторов.[vii]

В выпусках1930-х годов на смену мемуарам бывших ссыльных приходят статьи, написанныепрофессиональными историками, что несколько снижает источниковедческую ценностьальманаха.   Исследователи ведут активную работу  с источниками: воспоминаниямисамих ссыльных и политкаторжан, архивами царской охранки. Активно анализируетсяпереписка ссыльных с Европейской частью России и эмиграцией. Идет оценка ролиполитических партий в политической ссылке. Ведутся работы по изучениюстатистических данных, устанавливается точное число сосланных в Сибирь пополитическим статьям из европейской части страны  и осужденных внутри самойСибири. Делаются попытки провести точный подсчет числа политических. Вдальнейшем на исследовательских публикациях “Каторги и ссылки” 1930-х годовстроились последующие работы исследователей ссылки в Сибирь.

Использованныенами источники можно разделить на три категории. Во-первых, это воспоминания,касающиеся жизни и быта каторги. Подавляющее большинство мемуаров на эту темусвязаны с тюрьмами Нерчинской каторги. Что касается каторги, то здесь мы имеемдело как со свидетельствами каторжан-мужчин, так и политкаторжанок. Свидетельстваво многом пересекаются, правда каторжане-мужчины указывают, что мужская каторгабыла более организована, и, к тому же, подвергалась более серьезным репрессиямсо стороны администраций тюрем. [viii]Воспоминания же политкаторжанок более информативны в планеосвещения организациижизни и быта заключенных.[ix]

К источникамвторой категории следует отнести свидетельства бывших ссыльных. Большинствоиспользованных нами воспоминаний ссыльных связаны с Якутской ссылкой,независимо от того, отбывали они ее непосредственно в Якутске, либо в другихгородах и поселках северо-востока Сибири. В отличие от воспоминаний каторжан,большая часть которых укладывается во временной промежуток 1907 — 1911 гг,здесь мы имеем более широкий временной охват — от конца XIX века[x]до событий, определивших послереволюционную историю Сибири.[xi]В этом плане особенно хотелось бы выделить мемуары В. Виленского (Сибирякова),показавшего истинные причины перехода новой власти в руки эсеров и поражениясоциал-демократов.

К третьей,вспомогательной, категории использованных нами источников непосредственныевоспоминания бывших политкаторжан, ссыльнопоселенцев и имевших отношение крепрессивной системе России начала века людей не относятся.  Тем не менее,опубликованные в альманахе “Каторга и ссылка” аналитические материалы, в частности,характеристика перехваченных писем, также помогает охарактеризоватьнастроения,  бытовавшие в то время на каторге и ссылке. Особенно ценной в этомплане является работа А.Н. Черкунова[xii],тщательно проанализировавшего более тысячи перехваченных писем, входящих в одноиз дел Иркутского губернского жандармского управления начала 1910-х годов.

Завершая обзор источников, необходимо отметить, что вряд ли следует  анализироватьиспользованные нами источники в отдельности, поскольку во многом события, фактыи выводы, сделанные их авторами, пересекаются. Именно последнее обстоятельствопоможет нам сфомировать наиболее общую и достоверную картину настроений,доминирующих в политической ссылке Сибири в 1900 -1917 гг.

I.Сибирская ссылка в 1900 -1917 годах

1.Сибирская ссылка накануне реформы 12 июня 1900 г.

 

12июня 1900 года правительством было принято решение о реформировании сибирскойссылки. Этому предшествовала серьезная работа, проводимая по инициативе Главного Тюремного Управления.

Высочайшимповелением от 16 мая 1899 г. о создании Комиссии для разработке мероприятий поотмене ссылки было признано,  что дальнейшее направление ссыльных  в Сибирь дляее заселения не имеет смысла и вредит краю. Общеуголовная ссылка в Сибирь сцелью её заселения объявлялась нецелесообразной. Гораздо важнее для государствастановится подержка  массового движения в Сибирь свободных людей. [xiii]

Эффективнойштрафная колонизация Сибири никогда не была.

Несмотряна то, что ссылка и каторга в системе карательных учреждений традиционнозанимали главенствующее место, в конце XIX века подход к проблеме  ссылкитребовал тщательного пересмотра.

Делов том, что с развитием путей сообщения, быстрым ростом населения в Сибири, еебстрорастущим экономическим и культурным уровнем, ссылка теряла свое значениетяжелого устрашающего наказания, способного, к тому же, надолго изолироватьнеугодных режиму людей.

Завсе время  своего существования, на протяжении более чем двух с половинойстолетий, сибирская ссылка реформировалась не один раз.

Так,например,  высочайшим указом от 15 июля 1729 года  были оформленыколонизационные цели ссылки, а  указами от 13 декабря 1760 и 17 января 1765года был существенно расширен спектр лиц, которые могли быть сосланы.Неспособность государства обеспечить сносные условия существования  большогочисла  сибирских ссыльных, а также существенные затруднения при препровожденииссыльных в Сибирь, в 1773 году вынудили на время отказаться от этой практики.Однако, в 1799 году принимается проект заселения ссыльными всего«полуденного края Сибири».

Чрезмерноечисло ссыльных  и их негативное влияние на  Сибирь вновь остро поставилопроблему  реформирования ссылочной системы. В 1802 году была сокращена, а в1811-1812 гг. и вовсе отменена  административная ссылка по воле помещиков, атакже сельских и  мещанских обществ. Тем не менее, постепенно ссылка вернуласьк прежним правилам. К 30 годам XVIII столетия ежегодное количество ссылаемыхв Сибирь составляло до 10 тысяч человек. Органы власти по прежнему не могли  ниобеспечить приемлемых условий существования ссыльных, ни привязать ссыльных кземле, ни предотвратить бродяжничество и рост уголовных преступлений.

В1835 году Николай I выступил с предложением рассмотреть вопрос о полнойотмене ссылки в Сибирь, но пятилетнее обсуждение этой проблемы ни к чему непривело. В 1840 г.  Государственный совет высказался за полное сохранениессылочной системы, указав, правда, на необходимость навести в ней порядок.Реформы 60-х годов XIX века также внесли свой вклад в перечень реформ,пережитых сибирской ссылкой. Так, была окончательно ликвидирована практикассылки крестьян в Сибирь по воле помещиков, в 1865 году была существенноограничена административная ссылка по приговорам сельских и мещанских обществ.Позднейшее законодательство вновь отменило эти ограничения, и различныеадминистративные органы, имевшие право отправлять в ссылку без судебногоразбирательства, а также суды, продолжали высылать в Сибирь большие группыссыльных.

Работавшаяв 1871-1872 гг. Комиссия для пересмотра второй главы «Уложения онаказаниях» предложила исключить ссылку из числа репрессий заобщеуголовные преступления но не получила поддержки Государственного совета. В1877-1878 годах этот вопрос обсуждался в Комиссии по подготовке тюремнойреформы, где было вынесено предложения оставить ссылку только для«политических» и «религиозных» преступников. Несмотря наотмену ссылки «на житьё», самая многочисленная судебная ссылка«на поселение» была оставлена. Ревизия сибирской каторги и ссылки в1880-1881 гг. заставила Министерство внутренних дел наконец обратиться к этойпроблеме всерьёз. 26  февраля 1888 г. в Государственный совет был подан проектзакона, предполагавший прекращение общеуголовной судебной ссылки в Сибирь, ноего исполнение было признано неосуществимым.

Законопроекты1840, 1865, 1877 и 1888 гг. об ограничении общеуголовной  и административнойссылки в Сибирь вновь и вновь показывали перманентный кризис ссылочной системы.

Вовторой половине 90-х годов очевидная пагубность переполнения Сибириуголовниками вновь вынудила власти продолжить обсуждение проблемыреформирования сибирской ссылки. В 1894 — 1899 годах  Сибирь для обследованиясостояния каторги и ссылки регулярно посещали правительственные чиновники:начальники Главного тюремного управления М.М. Галкин-Вранский и А.П. Соломон, атакже министр юстиции Н.В. Муравьев. Под председательством последнего в 1899г.  была создана специальная Комиссия, которой предстояло разработатьзаконопроект об отмене ссылки.[xiv]

Наканунереформы 1900 года, по данным Главного тюремного управления, в Сибирисосредоточилось до 310 тыс. ссыльных всех категорий, в том числессыльнокаторжных — 10688 (3,4%), ссыльнопоселенцев — 100595 (32,8%),водворяемых рабочих — 39683 (12,8%), сосланных на житье — 9881 (3,2%),административно-ссыльных — 148418 (48,9%). В общей массе ссыльных политическиесоставляли менее 1% [xv]

Списочныйсостав ссыльных традиционно расходился с фактическим их количеством на местахприписки — для сибирской ссылки был характерен устойчиво высокий процентбеглых. Фактически, треть сибирской ссылки (около 100 тыс. человек) находиласьв «безвестной отлучке». Еще одна треть сибирской ссылки представлялаиз себя бездомных бродяг, существовавших за счет случайного заработка. Около 70тыс. ссыльных состояли батраками у старожилов и состоятельных ссыльных илиработали в городах, и примерно 10% ссыльных осели на земле.[xvi]

Попризнанию Главного тюремного управления, ссыльных было невозможно содержать подстрогим правительственным надзором,  прежние методы сдерживания уже былинеэффективны.

Проблемаотмены ссылки требовала незамедлительного разрешения.

2.Закон 12 июня 1900 г. и его значение.

25марта 1900 года законопроект коренного реформирования ссылочной системы  былпредставлен на рассмотрение Государственного Совета.

Вчисле прочих мер, в нем предусматривалась отмена ссылки «на житье» вполном объеме и значительное сокращение ссылки «на поселение» взаменна тюремное заключение на различные сроки или отбывание наказания висправительных арестантских отделениях. Ссылка «на поселение»признавалась «исключительной карой» за «политические» и«религиозные» преступления. Комиссия признала, что в последнем случаессылка эффективнее тюремного заключения и к тому же  не вносит«расстройства» в ссылочную систему.[xvii]

Послеодобрения законопроекта Соединенными департаментами и Государственным советом,он был утвержден Николаем II.

Витоге, закон отменял общеуголовную ссылку и ссылку в Сибирь на водворение забродяжничество, а также существенно ограничивал ссылки по приговорам обществ.

Ссыльныеэтих категорий в среднем составляли 85% процентов от общего числа  сылаемых вСибирь, и реформа означала коренное изменение всей ссылочной системы. В то же время,в полном объеме была сохранена ссылка на каторгу и судебная  ссылка «напоселение» за государственные (политические) и религиозные преступления.[xviii]

Еслидо принятия закона доля политических ссыльных в общем числе была весьманезначительной, то начиная с 1900 года сибирская ссылка превращается преждевсего в ссылку политическую.

Позднее,в 1905-1907 гг. предпринимались дальнейшие попытки ограничения ссылки в Сибирь.В частности, под влиянием революции 1905 г. были разработаны несколько законопроектов(о неприкосновении личности, об исключительном положении и другие), по которымпредусматривалась полная отмена административной ссылки, а в 1913 г.предлагалось преобразовать каторгу и отменить ссылку на поселение как еепоследствие. Однако, вплоть до аминистии 1917 года, сибирская политическаяссылка жила главным образом по правовым нормам, принятым в конце XIX века и Законуот 12 июня 1900 года.[xix]

3.Основные этапы истории сибирской

ссылкив 1900 — 1917 гг.

 

Закон12 июня 1900 года определял жизнь сибирской каторги и ссылки вплоть до амнистии1917 года. Именно этим объясняются выбранные нами хронологические рамкинастоящей работы  — 1900 — 1917гг.

Врассматриваемый нами период сибирская ссылка прошла через ряд определенныхэтапов, которые просматриваются достаточно четко

1. 1900 — 1905гг. -  коренное изменение структуры сибирской ссылки, вызванное принятиемзакона от 12 июня 1900 г. В общественно-политическом плане этот период можнообозначить как “стагнация”.

2. 1905 — 1906гг — пик общественно-политической активности, вызванный революцией 1905 года.

3. 1906-1907гг.- спад первой русской революции. Именно в этот период в Сибирь был направленнаиболее мощный поток политических ссыльных и каторжан

4. 1907-1910 гг.- реакция. Конец этого периода  знаменует собой усиление репрессий вотношении каторжан и политических ссыльныхю

5. 1910 – 1914 гг.- новый революционый  подъем.

6. 1914-1917  гг. -  первая мировая война[xx]

Каждыйпериод приносил с собой новые “вливания” в ссыльное общество из Европейскойчасти России. Например, в период реакции, в 1907 — 1910 гг. в ссылку былоотправлено большое число профессиональных революционеров, осужденных послереволюции 1905 года.[xxi]И все же, представленное нами деление во многом условно. Срок каторги и ссылкиобычно был слишком велик, чтобы он мог уместиться в какой-то из этих периодов.Попав на каторгу в 1907 году, многие политические каторжане находились в тюрьмевплоть до амнистии 1917 года, к тому же на настроения ссыльных и каторжангораздо в большей мере влияло близкое окружение, неизменное год от года, асобытия в Европейской части России доносились лишь в виде слабых отголосков.

1900год взят за точку отчета, так как в этом году было проведено преобразованиеобщеуголовной ссылки  в Сибирь на главным образом политическую, а в  в марте1917 года была объявлена амнистия. В  исследовательской части нашей работе мыпозволим себе не придерживаться жестких хронологических рамок, поскольку и в1900, и в 1917 годах настроения ссыльных в целом были схожи. Наша же задачабудет заключаться в том, чтобы показать, как эти настроения влияли на жизнь ибыт поллитических ссыльных и каторжан.

Быти настроения сибирских политкаторжан

иссыльнопоселенцев  в 1900-1917 гг.

1.Правовое и материальное положение ссыльных

иполиткаторжан

a)Роль полицейского надзора в жизни

политическойссылки и каторги

 

Ссыльнопоселенцы,административно-ссыльные  и  политкаторжане в правовом отношении имели вполнеопределенные различия.

Так,  жизньссыльнопоселенцев регулировалась «Уставом о ссыльных» от 1890 г. (снекоторыми изменениями, внесенными в Устав в 1906 г.). Ссыльнопоселенцылишались всех прав состояния, имущества, «лично приобретенных прав», и так далее. Они не могли находиться на государственной службе, не имели правана приобретение в собственность имущества, им запрещалось  вести педагогическуюи юридическую деятельность. Все права могли быть возвращены лишь через десятьлет после освобождения от поселения.[xxii] Ссыльнопоселенцы были существенно ограничены в возможностях передвижения,самовольная отлучка была наказуема. За попытку побега в пределах Сибириполагался перевод в более отдаленное место или тюремное заключение сроком додвух лет, за побег в Европейскую часть страны — каторга от 3 до 6 лет.[xxiii]

Административно-ссыльныевсех прав не лишались, но отдавались под гласный надзор полиции на все времяссылки. 

Всеобъемлющаясистема полицейского надзора сильно усложняла жизнь всех сосланных в Сибирь. За ссыльными  официально закреплялись полицейские надзиратели, которые былиобязаны не допускать побегов, а также следить за образом жизни подопечных.Полицейский надзор объявлялся мерой “предупреждения преступлений противсуществующего государственного порядка” и устанавливался над лицами, “вреднымидля общественного спокойствия”, водворенными на жительство в определеннойместности  на срок до 5 лет[xxiv]

На местах заорганизацию надзора за политическими ссыльными отвечали губернские и областныеуправления, уездные исправники и становые приставы. Деятельность ссыльныхконтролировали жандармские управления, охранные отделения и розыскные пункты.

А.Н. Черкунов,анализируя перехваченную полицией переписку политических ссыльных, вскрываетряд интереснейших моментов из жизни сибирской ссылки 1910-х годов.

В частности, онуказывает на то, что сами ссыльные зачастую не подозревали, что надзор полициивключает в себя не только контроль за тем, чтобы их  подопечные не решились напобег и не вели запрещенной деятельности, но и фактически тотальную проверкуписем. Исследователем были проанализированы более тысячи писем, перехваченныхИркутским губернским жандармским управлением в 1911-1912 годах.

По сношениямжандармских органов между собой выясняется, что тактика в отношении изъятияписем применялась разная: иногда с писем только снималась копия илифотографический снимок, письмо же направлялось по назначению, иногда отбиралосьсамо письмо в почтовом отделении, и тогда и у адресата и у отправителя обычнопроисходил обыск; иногда же выжидалось, когда письмо будет получено, и вследза тем следовал обыск.

Часто и авторписьма, и адресат были до поры до времени уверены, что все идет хорошо,переписка налажена,  но это продолжалось до тех пор, пока жандармерия непризнавала необходимость положить предел переписке, так как все интересное изнее уже взято.[xxv]

Не подозревая,что его письмо может попасть не в те руки, один из  ссыльных писал: “Вообще списьмами недоразумений не может быть, так как здесь почтовая публика оченьпорядочная, да и побаиваются нас.”[xxvi]

Обсуждениювопроса о побегах из ссылки уделяется в письмах достаточно много места, нослишком большая откровенность  и отсутствие какой бы то ни было конспирацииобычно приводили к тому, что большинство побегов были обречены на провал:устанавливалась слежка, те, кто решался бежать, переводились с места на место ит.д.

В письме из с.Знаменское Верхоленского уезда Иркутской губернии в Киев в декабре 1911 г.говорилось следующее: “Моя мысль работает над вопросом, как до июля месяцаиспариться отсюда совсем… Я  думаю, и твоя голова работает над этим, и ты мнеокажешь содействие. <...> Во всяком случае, не позже 1 июля, а лучше ираньше. Нужны, конечно, два условия: деньги и паспорт, хороший паспорт, живогочеловека. Вот если это мое письмо попадет куда не надо — обеспечен мне Куренскийуезд [наиболее отдаленный уезд Иркутской губернии — М.Г.], да иподальше. Но как иначе писать? Не шифровать же все это. Между прочим, бежатьотсюда нетрудно, но легко попасться на  «границе», то есть вЧелябинске.<...> Безопаснее бежать через Владивосток или Японию, но многодороже”.[xxvii]

После в этомписьме идет обсуждение конкретных моментов подготовки к побегу. Установлено,что опасения отправителя письма сбылись, и он вскоре и  в самом деле былотправлен в Куренский уезд.

И все же, попреимуществу, в перехваченных письмах ссыльные высказывались относительно бытового устройства ссылки,  проблемы заработков и внутренних трений в средеполитических ссыльных.

Несмотря нацензуру, письма по праву считались  единственно возможным средством сношения свнешним миром как для ссыльнопосленцев, так и для политкаторжан. Например,бывшие каторжанки Мальцевской женской тюрьмы  в своих воспоминанияхнеоднократно говорят о том, что переписка для них играла весьма значительнуюроль. Весьма любопытно, что переписка велась как с  “волей”, так и сзаключенными из  мужской Зерентуйской каторжной тюрьмы, находившейся пососедству.  Письма  туда обычно передавались через уголовных женщин, выходившихза ограду и имевших свидания с мужчинами из Зерентуя. Кроме того, большуюпомощь оказывал заключенным доктор Зерентуйской каторжной тюрьмы, навещавший свизитами мальцевитянок, который сочувствовал “политическим” и помогалдоставлять нелегальные письма.[xxviii]

С политическойкаторгой все обстояло гораздо проще, чем с жизнью на поселениях.  Полицейскийнадзор за ссыльными оказывал на них крайне удручающее воздействие, так как посуществу был невидим: ссыльные не могли предугадать, когда к ним нагрянут собыском, и какая их деятельность может быть расценена как антигосударственная.

На каторге же,если и допускались “вольности”, то всегда было время и должным образомподготовиться к визиту начальства.

Бывшиекаторжанки Мальцевской тюрьмы вспоминают, что  “как только с Зерентуйской горыпоказывалась тройка лошадей с начальником каторги Забелло или с другимкаким-нибудь приезжим начальством, в тюрьме поднималась             тревога.<...>Мытак привыкли прятать все незаконные «вольности», что не проходило ипяти минут, как все окрашивалось в серый казенный цвет и тюрьма принимала             завинченныйвид.”[xxix]

Допускаявольности,  начальство все же было начеку, и регулярно проводило обыски. Однако, лишь в 1910 году, после визита инспектора Тюремного управления Сементовского,начальник Мальцевской тюрьмы Павловский, за либеральность, был переведен вКадаю, смнились и начальники других каторжных тюрем. С этого времени началось реальное “завинчивание” Нерчинской каторги. Во многом жизнь политической ссылкизависела от личных качеств администраторов, со сменой которых зачастую меняласьи степень полицейского надзора за «политическими». Режим на каторгетакже определялся в большей мере тем, кем был начальник тюрьмы. Он же определялсобой настроения младшей администрации.На одной Нерчинской каторге раскинутыев районе 500-600 верст тюрьмы имели начальниками ”зверье и палачей” и рядом — “добродушных либералов старого сибирского закала, хранящих в своем отношении к«политике» традиции и навыки, данные им воспитанием прежних поколенийссыльных и каторжан-революционеров.”[xxx] М.А. Спиридонова свидетельствует: “На Кадаинской каторге около караульногопомещения стояла кадушка с рассолом, где мочились гибкие прутья для порки; наКазаковских золотых приисках уголовный, иссеченный розгами, приходя к фельдшерус просьбой полечить страшно загноившууся от врезавшихся колючек спину получал вответ: «не для того пороли». В Алгачинской тюрьме политическиепринимали яд или разбвали себе голову об стену. В это же время вГорно-Зерентуйской и Мальцевской тюрьмах до 1909 — 1910 гг.  при приличныхначальниках заключенные всех категорий имели в режиме необходимый минимум,дававший им возможность жить с сохранением своего человеческого достоинства,заниматься в свободное время наукой и развитием своей внутриобщественной жизни.<...> Нравы на каторге вообще в первые годы (1906-1909) былипатриархальными, а иногда свирепый на вид начальник, свирепость которого былаинспирируема Читинским округом, «обминался» и обживался сполитическим коллективом на славу, оставляя при себе неотъемлемым качествомтолько способность воровать. Репрессии там и сям в каторге сначала носилиспорадический характер.”[xxxi]

Как мы видим,полицейский надзор за политкаторжанами и ссыльными играл весьма важную роль,оказывая влияние на все стороны жизни сибирской ссылки, начиная с правовой, изаканчивая моральной составляющей. 

b)Быт политических ссыльных : 

проблемызаработка и жилищный вопрос.

Административно-ссыльныене могли вести педагогическую и общественную деятельность, служить втипографиях, библиотеках и тому подобных учреждениях. Имело место существенноеограничение на медицинскую и юридическую практику, им было запрещено отлучатьсяс мест водворения.[xxxii]

На деле жеместная администрация зачастую закрывала глаза на незначительные нарушения. Например, в пику предписаниям,  ссыльные зачастую практиковали частные уроки,которые помогали им обеспечить себе довольно сносное существование в ссылке.Так, Ф. Радзиловская, выпущенная в 1909 году в Мальцевскую вольную команду,свидетельствует, что в вольной команде мальцевитянки впервые могли получитьвозможность самостоятельно заработка путем обучения детей тюремнойадминистрации, и за счет этого пережить зиму.[xxxiii]Несмотря на установленные запреты, во 1910-х  годах ссыльнопоселенцы якутскойссылки прибрали к своим рукам Якутскую городскую библиотеку — пожалуй, главнуюкультурную ценность Якутска. При помощи либерала А.А. Семенова и ряда другихгласных якутской городской думы, заведовать библиотекой стала М.В. Николаева, жена ссыльного эсера, а ее заметителем была назначена жена социал-демократаВиленского. Таким образом, якутские ссыльные одновременно получили и заработок, и  легальную возможность активной работы с населением.[xxxiv]

Сам Виленскийполностью посвятил себя исследовательской работе по изучению Якутского края.Исследовал экономику, выпускал журнал «Якутское хозяйство» и такдалее. Активно работал с местной администрацией. Параллельно с этим, своюгазету “Ленский край” выпускал и В.И. Николаев, при финансовой поддержкеякутского либерала А.А. Семенова. Газета эта имела вокруг себя «целуюгору» внутригрупповой склоки, резолюций и всяческих конфликтов, и борьбавокруг нее, пожалуй, составляет отдельную страничку в истории якутской ссылки.

Администрациязнала, что перед нею «лишенцы», т.-е. ссыльно-поселенцы, лишенныеправ на подобную деятельность, но смотрела на все сквозь пальцы.[xxxv]

Если в служившихместами ссылки отдаленных губерниях Европейской России администрация и в самомделе стесняла ссыльных в занятиях интеллигентным трудом, с точностью выполняясоответствующие предписания опасаясь внезапных инспекций,  то в Сибири, аособенно в отдаленных ее местах, дело обстояло значительно лучше. Потребность винтеллигентных силах была настолько велика,  а возможность политическоговлияния  ссыльных на местное население, в массе своей состоящее из  инородцев,настолько маловероятна, что начальство уступало требованиям жизни, и вынужденобыло приветствовать педагогическую, медицинскую  и исследовательскуюдеятельность ссыльнопоселенцев на всем протяжении рассматриваемого намипериода.[xxxvi]

Необходимоотметить, что вопрос заработков, в особенности за счет хорошо оплачиваемогоинтеллектуального труда, всегда был предметом споров в среде ссыльных.

В одном из писемиз с. Усть-Кут, Киренского уезда Иркутской Губернии  сквозит неприязнь к темполитическим ссыльным, кто устроился сносно: “Как всегда водится, буржуазнаяполитическая группа устроилась прекрасно, и, внося грошовый проценты в кассувзаимопомощи, захватила в свои руки все уроки и — кум королю. Большинству жепришлось кое-как устраиваться группами, а зимой работы             здесьположительно никакой, всем приходилось голодать форменным образом”.[xxxvii]

Далее авторписьма указывает, что для выхода из положения была устроена столовая в которойобедают все ссывльные, а расход раскладывается только на имущих.        

Дальше, переходяот материального положения к недостаткам тесного общежития отправитель пишет: “одно скверно: это — всевозможные дрязги, чуть ли не еженедельно приходитсязаседать        третейскому суду и неудивительно: как в тюрьме, публика надоеладруг другу. Мы ведем здесь жизнь строго замкнутую. С обывателями никто ничегоне имеет и ни к кому не ходит, хотя отношение как купцов, так и крестьян оченьхорошее — доверие во всем          полное.”[xxxviii]

Следуетотметить, что в 1900 -1917 гг. наблюдалась своеобразная диффузия:  с однойстороны, некоторые ссыльные, вынужденные борьбой за существование, настольковтягивались в свое занятие, становясь торговцами и погружаясь в гущуобывательских интересов, что теряли идейную связь с товарищами. С другойстороны, некоторые обыватели становились совершенно своими в среде ссыльных.Так, якутские учителя В.В. Жаров, Н.Е. Афанасьев, Н.И. Эверестов, были тесносвязаны с кругом ссыльных.[xxxix]

Э.Ш. Хазиахметовуказывает, что материальное положение ссыльных зачастую находилось взависимости от их прежнего социального положения, правового статуса, местапоселения, возможности заработка, сохранения связей с «волей» идругих факторов.[xl]

Само собой, вотличие от ссыльной интеллигенции, рабочие и крестьяне оказывались в  болеебедственном положении.   

Административно-ссыльнымназначалось «кормовое» и «квартирное» пособие, на котороеони могли существовать, независимо от того, имели они дополнительные источникидохода, или нет. Размеры пособия колебались от3 руб. 30 коп.  в Западной Сибиридо 15-18 рублей в Туруханском крае и в Якутии. Кроме того, ссыльным полагалисьежегодные выплаты на летнюю и зимнюю одежду.[xli]

Кроме того,существенную помощь «политическим» оказывали деньги, направляемые изпартийных организаций и обществ помощи политзаключенным, однако две трети политссыльныхничего со стороны не получали. Прожиточный минимум ссыльного колебался от 8-9до 39 рублей в месяц.[xlii]

Тяжелые жилищныеусловия и высокие цены на продукты питания зачастую вынуждали политическихссыльных селиться «коммунами», по нескольку человек. Очевидно, чтоэта практика в большинстве случаев была пережитком каторжной жизни, к тому жежилищный вопрос в течение всего рассматриваемого нами периода стоял весьмаостро.

Например, в 1909г. бывшие каторжанки Мальцевской тюрьмы, выпущенные в “вольную команду”, долгое время жили “коммуной” в  местной аптечке, поскольку домов для них небыло и лишь постепенно стали расходиться. Впервые после долгой жизни коммунойполиткаторжанкам пришлось переходить к индивидуальному хозяйству.[xliii]

Следуетотметить, что в большистве случаев у ссыльных и политкаторжан не былодостаточных навыков к ведению самостоятельно хозяйства.

 Они былинепрактичны в расходовании собственных денег, которых было не так уж и много,их постоянно обманывало местное население, завышая цены на продукты инеобходимые товары в несколько раз, к тому же, над ссыльными постоянно нависалаопасность грабежа, так как небольшие суммы, получаемые ссыльными отгосударства, родных и друзей, обществ помощи политкаторжанам и политическихсоратников, в устах народа вырастали во много раз.[xliv] 

c) Положение втюрьмах Нерчинской каторги в 1907 — 1917 гг

На протяжении 1907- 1910 гг. для “политических”, прибывавших в Сибирь после трудного этапа, первые впечатления от сибирских тюрем были поистине шокирующими.  А. Пироговатак описывает  свое прибытие в Мальцевскую тюрьму: “Вместо нар — деревянныекровати, на столе — огромный самовар, за столом — шумная, почти студенческаякомпания, и у каждой кровати на стене в пузырькакх на веревочках садовые цветы,так что камера имела почти праздничный вид.”[xlv]И. Каховская говорила о том, что в Европейской части России об условияхсодержания в сибирских тюрьмах буквально сложены легенды: “О привольной жизниНерчинской каторги складывались целые легенды… Об отправке в Сибирь гадали накартах, видели сны, молились богу.”[xlvi]Новые заключенные, приходившиме по этапу  из России, где обычно в тюрьмах шласуровая борьба с           администрацией, недоумевали, попав в тихуюобстановку, без всякой борьбы. Многим           вначале казалось, что ни попалив золоченую клетку, где убивают мысль о борьбе.”[xlvii]

К Нерчинскойкаторге как таковой  в 1900 — 1917 гг. относились семь каторжных тюрем впределах Нерчинского заводского уезда. До 1907 года в Мальцевской тюрьме былитолько уголовные, обслуживавшие мужские тюрьмы (стирка, шитьё, выделка пряжи итак далее).  Исключение составляли политические каторжанки Айзенберг и Ройзман,осужденные по делу Якутского протеста 1904 года.  По их свидетельству, вкамере, куда их  на время поместили, вместо кроватей были нары; но главнымужасом были клопы, которых было несметное количество.[xlviii]Однако уже через пару лет о Мальцевской женской тюрьме можно было услышатьвосторженные отзывы.

В феврале 1907г. В Мальцевскую была переведена первая партия политкаторжанок. До этого онисодержались в Акатуевской тюрьме. Для содержания политических каторжанок былопредписано приспособить  отдельное от уголовных помещение. С февраля 1907 повесну 1911 Мальцевская тюрьма стала средоточием всех политических каторжанок,отбывавших свой срок в Сибири. Первыми в Мальцевской тюрьме были отправленныеиз Акатуя  Биценко, Измайлович, Фиалка, Давидович, Спиридонова, Школьник,Езерская.К августу 1907 года в Мальцевке находилось уже 14 человек. В мае 1908- 33. Весной 1911 года, когда женская каторга вновь была переведена в Акатуй, вМальцевской женской тюрьме побывало 62 полит-каторжанки из общего количества 72человек, сидевших в Нерчинской каторге в 1907-1917 годах.[xlix] До ареста, 2/3 из них занимались умственным трудом, принадлежали кпривилегированному сословию. Больше половины составляли  эсеры — 38 человек.Примерно по 1/4 составляли анархисты и социал-демократы (5 большевиков, 3социал-десократа Польши и Литвы, 2 меньшевика, 2 бундовки).  Несмотря на то,что Нерчинская женская каторга делится на два периода, за каторжанками закаторжанками закрепилось название «мальцевитянки». Именно период 1907- 1911 гг. наиболее ярко показывает те настроения, котроые переживалаНерчинская женская каторга.[l]

Тюремный деньначинался в 8 утра. До этого — в 6-00 — производилась проверка спящих.Обслуживали камеру дежурные. Дежурили по очереди. В первое время в Мальцевскойтюрьме прогулки были неограничены — камеры оставались открытыми весь день.Позже — гуляли в определенные часы — 2 раза в день по два часа. В остальноевремя были отделены от уголовных и большую часть времени проводили в камере илив коридоре  Жили  мальцевитянки в буквальном смысле этого слова коммуной, всеотношения с администрацией тюрьмы велись через выборного старосту. Деньги,посылки и книги, получаемые с “воли” становились общей собственностью и шли вобщее пользование. [li]

Кухня была вруках уголовных и политическим нужно было отстаивать свои права впротивостоянии с ними. Хлеб (черный) обычно выменивали на что-либо другое, лиюовместо него получали муку (по договоренности с администрацией тюрьмы), изкоторой крестьяне (за оградой тюрьмы) пекли для каторжанок белый хлеб. Жизнькоммуной в Мальцевской тюрьме продолжалась до самого конца, лишь последние тригода каторги, уже в Акатуе, мальцевитянки были разведены по одиночным камерам.

Достаточносвободно себя чувствовали и  заключенные мужских тюрем Нерчинской каторги, вособенности тюрьмы в Горном Зерентуе. В то же время, выступления заключенныхАкатуевской тюрьмы в 1907 году, когда женская часть политической каторги былаизолирована от мужской и переведена в Мальцевскую каторжную тюрьму, былижестоко подавлены. В качестве репрессивных мер применялись  бритье голов,заковывание в кандалы, строжайшая изоляция камеры от камеры и прочее и,главное,  разбивка руководителей борьбы против произвола тюремнойадминистрации  по разным тюрьмам. Установившийся было в Акатуе в 1905-1907годах относительно свободный режим был сразу  перевернут. Отдан был приказпускать в ход оружие при первом «случае неповиновения илипротеста».   Около 15-ти человек были отправлены в Алгачи (40 верст отАкатуя), где были подвергнуты издевательствам со стороны начальства. Один изних — анархист Легин — во время телесного наказания пытался покончить жизньсамоубийством, остальные приняли яд. Затем попытки самоубийства неоднократноповторялись.  Вплоть до амнистии 1917 года эти тюрьмы отличались наиболеежестким режимом содержания заключенных.[lii]

Тем не менее, внекоторых Нерчинских  каторжных тюрьмах  до  1909 — 1910 гг. созранялисьопределенные «свободы»: политики жили отдельно от уголовных, имелиряд  исторически сложившихся привилегий: они не принуждались к труду,  к ним неприменялись те формальности, с которыми сталкивалась каторга уголовная и такдалее. С утра камеры открывались, уголовные уходили на работу за ворота тюрьмы,в мастерские или на огороды, а «политика» была предоставлена самойсебе.[liii]

Горный Зерентуйбыл в 1907 — 1909 гг.  «отбитой» тюрьмой: камеры стояли открытыми, вся жизнь политиков была хорошо организована в так называемый коллектив икоммуну. [liv]

До началарепрессий 1909-1910 гг  политический коллектив тюрьмы (солдаты, матросы,рабочие и интеллигенция) был отгорожен от вмешательства тюремной администрации,ввел широкое самоуправление, взял в свои руки кухню и все питание тюрьмы,изгнал «иванство» из уголовной среды и строжайшим образом поддерживалвыработанную «конституцию». Все дела с начальством по обычаю велисьчерез старосту.[lv]

Сементовский,совершивший в 1910 году крупную инспекцию сибирской каторги и ссылки, сделалвывод о несоответствии содержания заключенных официальному представлению о том,какими в самом деле должны быть наказания для государственных преступников.

Женщин онраспорядился послать на каторжную выправку в Акатуй к известному режимистуШматченко, а в мужских тюрьмах начал менять местных начальников на особоуполномоченных, присланных из России тюремщиков, для насаждения истиннокаторжного режима.        А главный удар пришелся на Горный Зерентуй и Алгачи — впервые после 1907 года. Политический коллектив этих тюрем ответил единственновозможным способом активной борьбы в условиях тюремного заключения — самоубийствами.За неподчинение ряду унизительных требований огромную камеру с людьми не топилив мороз в 30-40 градусов, держа их на карцерном положении — и так 25+25 дней содним днем отдыха между ними. Одни вынуждены были подчиняться, другие — пытались покончить собой, причем уголовные под страхом порки должны были недопускать суицидов у «политиков».

В большинствеслучаев дело кончалось лазаретом, увечьем и продолжением унижений.

Послетрагической смерти Е. Созонова в попытке самоубийства разбившего себе голову отюремную стену, в начале декабря 1910 года,  30   политкаторжан объявилиголодовку, после которые были переведены в Алгачи, где продолжали отстаиватьсвои права.

Основнаяпроблема противостояния заключалась в том, что политические  заключенные немогли терпеть приказного тона тюремного начальства, обращений «ты»,«встать», «смирно», «шапки долой!» и томуподобных приказов. Уровень самоуважения и политического самосознания в средеполиткаторжан был традиционно высок как у мужчин, так и у женщин. За “идею” онибыли готовы идти на все. Череда голодовок и  постоянных покушений насамоубийства ни к чему не привели. После визита губернатора Кияшко, по еголичному распоряжению, политические были рассажены по уголовным камерам.Параллельно “политики” были лишены права выписки, переписки и прогулок: “Мыбыли  лишены всего, даже медицинской помощи. При 40-градусных морозах камеры неотапливались, стены и нары обледенели.”[lvi]

После 5 месячнойборьбы осталось 7 человек, способных продолжать борьбу. Многие изпротестовавших политкаторжан из больницы не вышли, а остальные осталисьхрониками и в конечном итоге были отправлены в Мальцевскую богодульскую (тоесть, для инвалидов) тюрьму.

Вследствиераспыленности и под давлением ужаснейшего режима, который заключался вистязаниях, избиениях и всевозможных издевательствах и лишениях, остраямассовая борьба ослабла и не смогла набрать прежней своей силы вплоть доамнистии 1917 года.[lvii]

Параллельнорепрессиям на мужской каторге, женщины, переведенные в тюрьму в Акатуе, такжевступили в противостояние с администорацией тюрьмы, которая была убеждена внеобходимости жестких военных мер. У заключенных была отобрана библиотека,бережно перевезенная из Мальцевской тюрьмы. Регулярно устраивались обыски.  Темне менее, несмотря на жесткий контроль, были налажены нелегальные связи с волейи возвращена часть библиотеки. Понятно, что в отношении женщин на жестокиерепрессивные меры администрация права идти не имела, поэтому протест каторжаноквылился в молчаливое противостояние с начальником Акатуевской тюрьмы Шматченко.

Несмотря нажесткий режим, когда заключенные целыми днями содержались в закрытых камерах неимея прав на прогулку, а также  принципиальный отказ работать, когда однаждывозникла необходимость привести тюрьму в порядок перед визитом приезжегоначальства, большая часть политкаторжанок участвовала в этой работе, чтобы хотьна время отдохнуть от пребывания в постоянно запертых камерах.  Постепенно хозяйственныеработы стали обязательными для всех.

1913 год — год300 летия Романовых — принес множество новых слухов и ожиданий. Нерчинскаякаторга пережила страшное потрясение и разочарование, когда ожидание амнистии ипослаблений заключенным не реализовались. [lviii] Брешь в режиме пробила только первая мировая война. Надзиратели  регулярнообращались за разъяснениями к политическим, активно обменивались  с ниминовостями о ситуации в стране и за ее пределами.

Оставшееся доамнистии 1917 года время сибирская ссылка и каторга не переживала особенныхпотрясений, и хотя прежних “вольностей” более не допускалось, репрессивныйнапор тюремных  и полицейских администраций существенно сократился.

2.Характеристика морального положения ссылки и каторги

a)Проблема переоценки ценностей  и её влияние

наморальное положение ссыльных и поликаторжан.

Каторга и ссылканалагали  свой отпечаток на моральное состояние политзаключенных. Вряд ли можновсерьез говорить о духовной общности ссылки — дальше «коммунальных»проблем она обычно не шла, а при выходе на поселение бывшие каторжане довольноскоро переходили к индивидуальному хозяйству, желая отдознуть от иноголетнейжизни “на людях”.

  В средекаторжан и ссыльнопоселенцев можно было встретить и социал-демократов, иэсеров, и анархистов, и бундовцев, и националистов, то есть политический составссылки был крайне неоднородным. Соответственно, в пику революционно настроеннымзаключенным, придерживавшимся так называемой «этики ссыльного революционера»и призывавшим к активной борьбе, можно было встретить и упадническиенастроения. Все это, безусловно, провоцировало как политическое, так иморальное размежевание среди ссыльных; социальный и партийный состав имелнемалое влияние на моральное положение  политической ссылки.[lix]

Вообще,  помнению самих ссыльных,[lx]ссылка являлась производной от революционной среды, из которой онаформировалась. Когда в революционном движении господствовало народничество — ссылка в большинстве своем состояла из народников. Позднее на смену народникампришли марксисты, а за ними — социал-демократы. Так, например, две ведущиефракции революции 1905 года — социал-демократы  и социал-революционеры — преобладали в Якутской ссылке 1910-х годов.

У эсеров в товремя в Якутске  находилсь Зензинов (в Верхоянске), бывшая “мальцевитянка” Л.Езерская, П. Куликовский и другие. Эсеры группировались вокруг Л. Езерской,создавшей своеобразный «эсеров-ский салон» в Якутске. В материальномотношении эсерам жилось лучше, так как их лучше, чем социал-демократов,поддерживали эсерские организации. Социал-демократическая группа была менееобеспечена, но зато  в ее составе было “довольно много деловых ребят, которыесумели сделаться «общественно-полезными»           людьми в Якутии.” [lxi]

Так,социал-демократы Ерохин, Щербаков, Швец — служили у Громовых по торговой части.В.И. Николаев — известный кооператор-меньшевик — выпускал первую общественнуючастную газету в Якутске. Н.А. Скрынник, Сенотрусов — преподавали. (134)

Каждая группажила своей жизнью, своими интересами, но между ними было живое           общение,объяснявшееся связями, возникшими в тюрьмах Нерчинской каторги. Позднее, когдаподошла новая публика, из новых тюрем, личные связи ослабли, и обе фракцииякутской ссылки больше обособились.

Тем не менее,отрыв от непосредственного участия в деятельности партийных организаций,отдаленность мест поселения от центров политической активности, длительностьзаключения, необходимость постоянно заботиться о заработке и решении прочихпроблем собственного существования в ссылке или на каторге, не способствовалиукреплению «революционного духа» политических ссыльных.

И все же, самибывшие политкаторжане признают, что “это было то время, когда  мы, без различияпартийности, отражали ярко, сгущенно, почти целиком повторяли «волю». «Волю» со всеми ее упадническими настроениями, отвернувшуюся от революционно-общественнойдеятельности и искавшую «утешения» и смысла жизни во всем, в чемугодно: в боге, в искусстве, в личных отношениях, в порнографии и проч. “[lxii]

В 1907-1910годах на женскую каторгу,  полностью сосредоточенную в Мальцевской женскойкаторжной тюрьме, никаким образом не распространялись репрессии, применяемыепорой к каторге мужской, а внешние проявления каторги (кандалы, проверки ит.д.) особенно не беспокоили арестантов.

Помимонеобходимой физической работы — “возни вокруг себя”  — арестантки могли тратитьвесь свой досуг по своему усмотрению.

А.Биценко, в1907-1907 годах придерживавшаяся идей социал-революционеров, отмечает, что наэтом фоне были видны «признаки зарождающегося разложения революционера,как борца за социализм».

В средекаторжанок, среди которых были эсеры просто, эсеры-максималисты, анархисткиразличных группировок и социал-демократы, рос и креп дух скептицизма,разочарования, отчуждения, критики и «критиканства»[lxiii]:“Что ни с.-р., то или особый «оттенок» в теоретическом обоснованиипрограммы, тактики  и, в частности, террора, или уж вовсе совсем особое, такоесвоеобразное миросозерцание с вытекающим из него своим обоснованиемдеятельности.”[lxiv]

Широкая свободамнений в партии эсеров приводила к уклонам в сторону марксизма, в сторонусубъективной школы,  и так далее вплоть до трудно поддающихся пониманиюмистических толкований задач партии  — в полном соответствии с той литературой,которую поголовно читали “мальцевитянки” на каторге. Естественно, все этовызывало немало недоразумений.

Пожалуй, стоитпривести полностью свидетельство А. Биценко: “Были у нас, назовем условно,«идеалисты», ибо в то же время они и реалисты, поскольку несоглашались с материалистами с одной стороны, а с другой — с идеалистами.

Признавая важноезначение экономики, они в то же время противоставляли себя материалистам, — такназываемым «фаталистам», переоценивающим автоматизм в истории.Отрицая причиннозависимость исторических явлений, ограничивалисьфункциональностью. Признавали значение в истории других факторов, напр.«роль сознания». Признавали необходимость «этическогообоснования социализма» и в то же время учета реальных движущих силреволюции: «не шли с проповедью социализма ко всем продряд, а только ктрудящимся.»

Считали достаточным для действия ограничиваться «относительностью законовистории» (нет «вечных»), «относительностью правды истины,справедливости, ставя знак равенства между освобождением трудящихся иосвобождением человечества», и пр. В арсенале этой группы кроме Лаврова,Михайловского и Маркса были Риль, Гефдинг, Мах, Авенариус, Риккерт и другиепредставители субъективной школы, марксизма, критической философии и другихразличных течений новейшей философии.”[lxv]

В то же время,немалая часть эсерок и максималисток рукововствовалась лишь«непосредственным чувством», толкаемом условиями жизни ивдохновленным героизмом борцов-террористов. Недаром партиясоциал-революционеров считалась достойной наследницей «НароднойВоли». Эсеры были самой «боевой» революционной организацией.

А. Биценкопризнает: “Чистотой принципов никто не блистал у нас, и ни в каком отношении”[lxvi]

Например, однаиз эсерок-максималисток (бывшая социал-демократка, прошедшая марксистскуюшколу) обосновывала свой максимализм ссылаясь на теорию «перманентнойреволюции» Троцкого.

Другаяэсерка-террористка прибыла на каторгу с крестом, библией и своим«собственным» миросозерцанием. Вместо эсеровских авторитетовпредпочитала святых, и выдвигала такие принципы, которые не подходили даже длясамой обширной эсеровской программы. Терррор она обосновывала примерно так:«надо отдавать самое дорогое за други своя — душу свою. Я и отдаю самоедорогое: фактом убийства человека поступаюсь своим нравственным чувством»[lxvii].

Несмотря  на всеимевшие место отклонения «общее было здесь то, что все были социалистамипрежде всего»[lxviii]

И все же,сомнения в конечном итоге неизбежно перерастали в переоценку всех ценностей,причем “пересмотру подверглись даже элементарные. общие для всех социалистов,положения, решенные, казалось, самим фактом вступления на путь борьбы заинтересы того или иного класса”[lxix]

А. Биценкоприводит выдержки из попавшей к ней в руки записной книжки одной изполиткаторжанок: “Дело именно в том, что в период сомнений лишаешься основнойпредпосылки: оправдания своей жизни, а путем умственной работы найти его нетак-то легко. Для этого нужна переоценка всех ценностей, и не ограничишьсяздесь одной теорией прогресса, за каждым «почему», возникает новое «почему» “[lxx].

Каторжанкапостоянно задает себе вопросы, на которые никак не может найти ответа: “В чемоправдание нашей борьбы да еще с оружием в руках?”,    “И какой смысл? “, “Почемуобязательно надо идти таким узким путем — классовой борьбы?”,  “Кто сказал, ктодоказал, что социализм нужен?”,  “Кто сказал, что надо непременно бороться заинтересы трудящихся?”[lxxi]

Эти рассужденияпорой доходили до «исступленного резонерства»: “Почему я непременнодолжна дать чистую рубашку пришедшей с этапа?”[lxxii]

Этиминастроениями каторжанок формировалось и  настроение социальной среды,характерными чертами которой становилась расхлябанность, пассивность, поддержка«резонерства» как должного подражанию и так далее.

Проявилось это иво время резкого усиления административного произвола в мужских тюрьмах Нерчинской каторги в 1910-1911 гг., вызвавших  ряд самоубийств и голодовокполитзаключенных. Женская каторга оказалась неспособна  к  серьезному иадекватному протесту в знак поддерджки. А. Биценко пишет:  “Для менянесомненно, что большинству жизни своей было не жаль… А все же молчали.<...> Очевидно, как ни мучились тем, что происходило в мужских тюрьмах,все же, в конце концов, не было достаточно повелительного стимула к выражениюпротеста смертью своей… “[lxxiii]

Едва ли не самоеострое перживание политкаторжанок: признание своей  негодности перед лицом«масс» — в лице солдат, матросов, осужденных за восстаний и передмассой уголовных. Знакомство с  произведениями  Л. Андреева донельзя обострялоэто чувство; часть политкаторжанок даже обращалась к начальству с просьбойперевести их к уголовным для «слияния с ними».[lxxiv]

Для большинствабыл характерен отход от революционно-социалистических позиций. Отпечатывалосьэто на общем фоне забвения слов «партийность», «социализм»,«товарищ»: если они и упоминались, то только с иронией, в кавычкахили «исторически».[lxxv]

Под знакомзабвения и беспощадной расправы с самим собой, в среде каторжанок сами собойсложились неписанные заповеди: «Никаких ссылок на партийные авторитеты ипринципы», «никаких авторитетов вообще» (плевать на всех!),«не суди никого, на себя погляди» и так далее в том же духе: “В нашейжизни можно было найти сколько угодно таких случаев, показывающих, что в  своейоценке действий своих ли, оставшихся ли на воле мы уже далеко отодвинуликритерий классовой морали, стало быть и «революционной этики», окоторой так  любили шуметь”.[lxxvi]

Не толькокаторжане, но и многие ссыльные  вынуждены были пересматривать собственныеморальные принципы, предпочитая  честное обывательское существование активнойобщественно-политической деятельности.

Ф.Я. Кон,прошедший через ссылку в конце XIX века,  указывает на то, что  ссыльныхнеизбежно затягивала необходимость обустройства. Ссыльным было необходиможилище — они строили дом, для дома нужна была обстановка,  для того, чтобысодержать собственное хозяйство нужна была работа, многие обзаводилисьсемьей, открывали свое дело и так далее: “это было то «бытие», котороеопределяло «сознание», — «бытие», одних заставлявшее  пить,лишь бы забыться, других доводило до самоубийства, еще иных превращало вобывателей”[lxxvii]

Политическимссыльным, помимо всего прочего,  пришлось убедиться в том, что«бытие» определяло не только «сознание», но и политику.

Некоторые из ссыльныхформации 1905-1907 гг., видя в ссылке непосредственное продолжение тюремногозаключения, жили лишь чтением и подготовкой к дальнейшей партийнойдеятельности, совершенно игнорируя местную жизнь. Другие, особенно из«стариков», были тесно связаны со всеми культурными начинаниями иактивно участвовали в культурно-просветительской работе ссыльного общества.[lxxviii]

В. Виленскийотмечает, что в 1912 году  ссылка по социальному составу была приспособлена ктак называемой «полезной деятельности»: большинство сосланныхсоставляли рабочие, имевшие то или иное ремесло. В отличие от предыдущихпоколений ссыльных, которые много учились, читали, писали и так далее, ссыльные1910-х годов должны были активно работать, зарабатывая себе на жизнь. На«революционную борьбу» времени просто не оставалось, да она и ненужна была в сибирской глубинке. [lxxix]

В воспоминанияхбывших политических ссыльных неоднократно можно встретить мнение, что многие иззаброшенных в то время на северо-восток  Сибири политических ссыльных уцелелитолько благодаря тому, что им удалось зацепиться за жизнь, найти хотя бы толькосуррогат в занятиях наукой, в преподавательской деятельности, в торговле и такдалее.[lxxx]

Если попытатьсяв двух словах выразить наиболее характерное для ссыльных  настроения, то“скука” и “пессимизм”, пожалуй, окажутся наиболее подходящими для этого случая.И в своих воспоминаниях, и в опубликованных фрагментах писем из сибирскойглубинки в Европейскую часть России или за границу, ссыльные неоднократноуказывают на царящую вокруг них обстановку безнадежности и уныния.

Автор одного изписем относящихся к 1911 г., пишет его под влиянием только-что произведенного унего по доносу обыска. Ищут местную организацию социал-демократов, которуюсочинил какой-то «прохвост» — тоже из политических — из мести наромантической почве.

“Боже мой”, — пишет отправитель письма, — “всякие прохвосты, гады, шпики, провокаторы,доносчики, жандармерия способны разбить всю твою жизнь, способны отравитьжизнь, способны сделать тебя черным пессимистом на всю жизнь. <...>

 25-го декабряодна из наших политических ссыльно-поселенок не могла вынести всего гнетассыльной жизни и приняла яд. Но во-время подоспели товарищи и её отходили.<...>

 Разве успокоишьсвои нервы? О чем я думал, сидя в тюрьме? Ведь в тюрьме, по крайней мере вчелябинской, мне во сто раз лучше жилось: там я читал, был спокоен душой, многомечтал, а теперь… Будь ты проклята, несчастная жизнь! <...> Товарищдевица травилась, может быть, и я попытаюсь.”[lxxxi]

Указания на то,что в тюрьме сосланный в Сибирь в моральном плане ощущал себя более спокойно,не единичны.

В письме,направленном из из с. Знаменское, Иркутской губернии, Верхоленского уездаговорится: “Теперь я понял, что такое ссылка. Раньше мне представлялось всеиначе. Думал — все-          таки воля. И главное — прочь из тюрьмы. Да, тюрьмынет, и я волен делать, что мне  угодно. Но когда задумаешься, выходит, чтоделать-то нечего. Понимаешь ли, нечего   делать. Вот что ужасно. Как в тюрьме.И хуже тем, что не видишь врага. Там все было ясно: кто-то мешает, там торчалирешетки и надзиратели, тюремщики… и ясно было,      кто мешает, кто враг.<...> А здесь — ничего. До тошноты просто делать нечего.”[lxxxii]

Редактор журнала“Каторга и ссылка” и бывший ссыльнопоселенец Ф.Я. Кон также не раз упоминает оссылочной скуке: “Время убивалось «как попало и чем попало». Жизни небыло. Посещали друг друга, купались в собственном соку, влюблялись, ссорились,мирились, закапывались с головой в книги. Но жизни не было, зацепиться было неза что.”[lxxxiii]

Некоторые бывшиессыльные   сравнивают  ссылку с несколько расширенным воспроизведением тюремнойкамеры: “вы так же прикованы к десятку случайно сожительствующих с вами людей,все ваши  социальные связи почти так же  ограничены этим  десятком. Создаетсябыт, тусклость которого не преодолеть ни вину, ни  дешевым романам.”[lxxxiv]

И тем не менее,единственным духовный ресурсом каторги и ссылки вплоть до амнистии 1917 г.  всеже “оставалалось усиленное чтение и прочая работа над собой”.[lxxxv]

Особенно яркоэто отразилось в  “превращении” тюрем в “университеты”  на Нерчинской каторге.

b)Роль учебы в жизни политзаключенных

 Нерчинскойкаторги.

Безпреувеличения можно сказать,  что главным содержанием жизни  каторги, особеннов 1907 — 1910 гг., были занятия.

Например,заключенные Мальцевской женской каторжной тюрьмы занимались самыми разнообразнымипредметами, от первоначальной грамоты  (24 каторжанки были малограмотны) досложных философских проблем. 43 человекка — 64 % от общего числа — были сосредним и незаконченным высшим образованием. Иногда на 1 малограмотную, такимобразом, приходилось несколько «учительниц». [lxxxvi]

Проводилиськружковые занятия по естествознанию, истории  и литературе. Даже болееподготовленные спешили получить новые знания, учили языки и так далее. Оченьпопулярна была философия. По признанию бывших каторжанок, занятия по философиии психологии вызывали как-то особенно много споров и страстности. Целые рядотдельных философских проблем тщательно прорабатывался в        тюрьме. Так,например, коллективно был проработан вопрос о субъективном начале в древнейфилософии.[lxxxvii]

В помощь кзанятиям каторжанки имели  прекрасную библиотеку из более чем 800 книг,постепенно сформировавшуюся из присылаемых с воли изданий. Большей частью вбиблиотеке были книги по философии,  истории, социологии, истории культуры,экономическим наукам и беллетристика. Особенно волновали тюрьму новинки прозы,например, сочинения  Л. Андреева, которые обычно зачитывали вслух.[lxxxviii]

Впрочем, не всемальцевитянки были столь увлечены учебой. Например, М. Окушко занималась тем,что писала остроумные и яркие письма (которые она называла «письма ктетеньке»). В них высмеивались  увлечение заключенных философией  и ихбеспочвенность, преследовались идеи аскетизма, восхвалялось вполне законноежелание еды, любовь к жизни и так далее. Эти «письма к тетеньке»обычно публично зачитывались после вечерней поверки. В одном из писем была,например, красочно описана смерть С. Ротконф, у которой, от чрезмерных занятий,при вскрытии были обнаружены перья, бумага и непрожеванные учебники. [lxxxix]

Ф. Радзиловская и Л.Орестова  подтверждают, что “из всех радостей в тюрьме — возможностьуглубленно мыслить и заниматься больше всего захватывала и волновала… Такоеуглубление в науку, такую радость          занятий, трудно, конечно,представить на воле, где сама жизнь требует огромного напряжения и отнимает ифизические, и психологические  силы”.[xc]

А. Пироговаподытоживает:  “И теперь, когда мы говорим гордые слова, что мы сумелипревратить наши тюрьмы в  университеты, вышли лучше вооруженными, чем вошли втюрьмы, — мы не договариваем до конца: эти университеты были спасительнымикругами, и не будь их,  нас ждало бы безумие и вымирание. К этим alma mater нетсыновней привязанности у            их подневольных студентов, так как знаниякуплены в них слишком дорогой ценой, -ценой молодости, здоровья, личной жизни.”[xci]

Не отставала отмальцевитянок и мужская каторга, и если в женской тюрьме обсуждать политическойвопросы было не принято, то в мужских тюрьмах революционные идеи постояннонаходились в центре внимания.

Политическоеруководство принадлежало партийным фракциям, причем иногда наблюдался резкийантагонизм между беспартийной массой и партийцами. В этом были виноваты всефракции.

Зерентуй в этовремя был настоящей фабрикой учебы, «вольным» университетом, вокругкоторого складывалась вся культурно-политическая работа среди почти 500политических заключенных.[xcii]

В камерахчитались публичные лекции (например, Р.И. Малецким), веласьполитико-просветительская работа (эсерами П. Прошьяном, Столяровым, Е.Созоновым), свою работу вела социал-демократическая фракция (Плесков, Малоземов,доктор Попов (Бритман) и другие).В Плесков упоминает, что  лекторское полеоставалось почти всегда за социал-демократами, причем тут не было различий         междуменьшевиками и большевиками: фронт социал-демократов  был всегда объединенный.[xciii]

В те же годыфракции вели деятельную переписку с партийными центрами на воле. Кое-что делалии сами политкаторжане, например, посылали в столицу корреспонденции и доклады вдумскую социал-демократическую          фракцию, просили новостей.

Не обходилосьздесь и без курьезных случаев. Однажды В. Плескову дали письмо со штемпелемтюремной  конторы: «просмотрено». Письмо просматривал старый помощникначальника тюрьмы Островский  и он был подслеповат. На листке почтовой бумагимелким почерком был записан целый       реферат о положении рабочего класса вРоссии, о борьбе профсоюзов, о легальных  формах движения. Под письмом стоялаподпись Ю. Мартова. [xciv]

 Дерзостькаторжан в то время доходила даже до того, что они из тюрьмы снабжалитроицкосавскую партийную организацию полученной из-за границы литературой иписали для нее прокламации.[xcv]

Конечно,Зерентуй 1907-09 годов был счастливым исключением среди каторжных централов,это признают и сами заключенные, но даже при самом лучшем режиме можно былополучить пулю от часового и быть убитым за безделицу на прогулке или у окнаночью. И то и другое было и в Зерентуе.[xcvi]

Как бы то нибыло, здесь прослеживаятся определенное различие между женской и мужскойкаторгами. Очевидно, что более чем 500 членов политического коллективаЗарантуйской тюрьмы было необходимо контролировать, что называется, “изнутри”.Именно поэтому, как нам кажется, политическая активность мужской каторгинаходилась на высоте и не допускала того “разброда”, который наблюдался наженской каторге. К тому же, руководителям партийных фракций в среде каторжанудавалось на редкость грамотно проповедовать свои  политические идеи, недопуская серьезных расколов внутри политического коллектива.

c) Моральноеположение политической каторги и ссылки накануне 1917 года.

Репрессии начала1910-х годов существенно подорвали моральный дух заключенных. По признаниюочевидцев, “многие вышедшие с каторги глядели потухшим взглядом и даже жизнь иреволюция не пахнули на них своим знойным дыханием, а встречены были ими, какчужие.[xcvii]

Если дляобывателя свержение царизма было и завершением революции, то для политическихкаторжан и ссыльно-поселенцев минутная радость победы сменялась тяжелымраздумьем над завтрашним днем. ё          Не у всех революционный максимализмкаторги сохранился надолго, и последующая борьба размежевала бывшихполиткаторжан и ссыльнопоселенцев. Для многих  приобщение к политическойдействительности стало трагедией, так как их максимализм оказался не нужен партийным организациям. Впрочем,  и сами бывшие ссыльнопоселенцы иполиткаторжане в итоге стремились отмежеваться от политической деятельности, вособенности если она была как-то связана с Сибирью.

Например, послефевральской революции 1917 года,  смену власти в Якутии  сделали главнымобразом по инициативе социал-демокра-тической группы ссыльных, которая,пролучив вести о революции, выдвинула идею свержения якутского губернатора  исделала это без особого труда. Социал-демократ  Г.П. Петровский стал якутскимобластным коммисаром, из Якутского гарнизона был образован Якутский СоветСолдатских Депутатов, а также Якутский Комитет общественной безопасности иСовет рабочих депутатов. Якутская городская дума была переизбрана, а ссыльно-поселенцыстали ее гласными, сделавшись таким образом «отцами города». Однако, с открытием путей сообщения социал-демократы  устремились «наконтинент», сдав таким образом власть в руки эсеров. Например, послеотъезда социал-демократа Г.И. Перовского, коммисаром был назначен эсерСоловьев. До отъезда  Виленского хозяйственная власть оставалась в рукахсоциал-демократов, но испытывала постоянные «атаки». Позднее влатьполностью перешла эсерам, а вся Якутская социал-демократическая организациябыла арестована и брошена в тюрьму.

Еще раз отметим,что социал-демократы сами отдали власть. Измотанные каторгой и последующейссылкой, они использовали любой повод, чтобы покинуть места своего вынужденногопоселения. Так, занимавший ответственный пост в новой структуре властиссыльнопоселенец Виленский признается, что он выехал из Якутии под уважительнымпредлогом не собираясь возвращаться назад: “Я выехал их Якутии на всероссийскоедемократическое совещание. Но это был, конечно, предлог, и я и товарищи понимали,что вряд ли мне захочется вернуться в гибельные места Якутии.”[xcviii]

ВпоследствииВиленский отошел от политической деятельности посвятив себя науке.

Немалая частьссыльных и бывших политкаторжан шла «по наклонной» к пьянству,разврату, уголовным преступлениям, — “организованная” часть политической ссылкистаралась всячески от них отмежеваться. И все же, по поступкам опускавшихся “надно”  ссыльных во много судили о  моральных качествах политической ссылкивообще. 

Как пишет всвоих воспоминаниях  М. Константинов,  “эти люди, типичные представителиморально разложившейся части ссылки, ничего общего не имели ни с“организованной” частью ссыльного общества, ни с политической ссылкой вообще.”[xcix]

Один из них, Калугин, непрерывно кутил, женился на якутке, обзавелся детьми, устраивалскандалы на весь поселок, и «имел клеймо предателя на лбу».  Второй, ссыльный солдат,- снабжал местных спекулянтов спиртом из якутского казенноговоенного склада.

Третий — нектоБраиловский, административный политссыльный,  приехав в поселок совершенно нескрываясь открыл производство и торговлю самогоном.

С«истинными» политическими ссыльными эти трое не контактировали, чтоне мешало им перед проезжавшими и местными активно афишировать себя в качествеполитических ссыльных, революционеров, анархистов и так далее. В то же время,Браиловский еще с Ленской ссылки активно служил иркутскому охранному отделению.[c]

О“неорганизованной” части политических ссыльных пишет и проходивший по уголовнойстатье П. Васильев, который после работы на Новотроицких золотых рудниках былотправлен  в вольную команду, где  встретился с политическими ссыльными.

Один из них,Андрей Агеев, рабочий-железнодорожник, социал-демократ,  “был страшно озлобленна всё и на всех: и на то, что вот он на уголовном положении, а другие, посуществу, такие же, как и он, «беспечально как баре» (его слова)коротают дни в разных там Зерентуях и Акатуях”[ci]

 Другой, юныйэсер Павел Поляков, осужденный за убийство провокатора, тоже опускался «надно». Общего между собою «товарищи» ничего не имели: “Не было инамека на коллектив. Каждый дул в свою дудку”.[cii]

Между тем, образжизни и поведение «неорганизованной» части ссылки зачастуюрасценивалось как характерное для всей “политики”, что ей не прибавлялоавторитета. Между «организованной» и “неорганизован-ной" частямиссылки постоянно шла борьба.

На наш взгляд,правительство добилось своих целей, поскольку упадок морального духаполитических ссыльных и политкаторжан, по существу, наблюдался повсеместно.Казалось бы, бывшие заключенные  после освобождения были готовы к активнойборьбе. Но на деле, адаптация к реальным условиям  Российской политическойборьбы в Европейской части страны была крайне тяжелой. Не случайно, большоеколичество  ссыльных совершало побеги и уезжала за границу, чтобы заоднопорвать и с ссылкой, и с необходимостью продолжать идейную борьбу в России.Профессиональных революционеров, оставшихся на политической арене страны после1917 года,  по отношению к общему числу политических ссыльных и каторжанСибири, было крайне мало. Политику к 1917 году делали партийные организацииЕвропейской России, и пришедшим из Сибири товарищам оставалось воспользоватьсяплодами их трудов, а также получить должный почет и уважение за принесенную воблаго высших идеалов жертву.

 

Заключение.

Итак, вряд лиследует рассматривать  сибирскую политическую ссылку и каторгу 1900 — 1917 гг. как «кузницу кадров» для революции. Советские исследователисправедливо признавали, что тяготы и лишения ссылки, материальное, правовое иморальное положение ссылки не способствавали росту политической активностизаключенных и ссыльных. Было необходимо активное стимулирование этой активностиизвне, а затем долгая адаптация бывших ссыльных (закончивших срок заключения,либо совершивших побег) к реальной жизни.

Внашей работе мы показали, что изъятие революционно настроенных людей избурнокипящей политической обстановки предреволюционной России и посылка их напоселение в отдаленные уголки Сибири, а также суровое каторжное наказание,заставляло  многих пересматривать собственные взгляды на политическую борьбу и,зачастую, отказываться от ”высших идей”. Как мы видим, эта ситуация, снекоторыми отклонениями, в целом была характерна в течение всегорассматриваемого нами периода.  Несмотря на возникавшие межфракционные имежпартийные разногласия, ссыльные в первую очередь  отмечали, что во-первых,на местах поселения буквально  было нечем заняться, и это повергало их вуныние, и во-вторых, что необходимость  думать о  заработке и обустройствевытесняла из головы все мысли о политической борьбе. То же самое мы можемотнести и к политической каторге, где в бегстве от  рутины каторжного бытиязаключенные углублялись в штудирование научных трудов, и были к тому жевынуждены вести неравную изматывающую борьбу против произвола тюремных властей.

Такимобразом, цель настоящей работы  — определить, как условия жизни в ссылке и накаторге влияли на моральный настрой самих ссыльных, а также выделитьхарактерные для всего рассматриваемого нами периода черты — нам кажется выполненной.

Взаключение, хотелось бы еще раз отметить значимость изучения мемуаров бывшихполитических ссыльных и каторжан. На наш взгляд, широкий анализ этих источниковличного происхождения позволяет осветить достаточно большой спектр вопросов.Здесь необходимо более глубоко привлекать наработки социологии и психологии,для того, чтобы понять процессы становления обыденного сознания политическихзаключенных.

Воспоминанияполиткаторжан и ссыльнопоселенцев остаются по прежнему во многомнеиспользованным историческим источником, и нами была освещена лишьнезначительная часть вопросов, ждущих своего исследователя.

еще рефераты
Еще работы по истории