Реферат: Высоцкий Владимир Семенович

/>М.А. Можейко, А.А. Грицанов

ВысоцкийВладимир Семенович (1938–1980) – российский поэт. Творчество В. как феноменотечественной культуры второй половины 20 в. являет собой форму существования вконтексте русской советской традиции экзистенциального направления философскогоосмысления человеческого существования. (См. у Булгакова – по поводу B.C.Соловьева – об адекватности поэтического жанра для смыслового самовыраженияфилософии как таковой («Тихие думы») и историческую интенцию экзистенциализмако внеконцептуальным формам бытия философского сознания в культуре: Сартр,Камю, Унамуно и др.)

Прижизни преимущественно воспринимался как талантливый актер и всенародно любимыйэстрадный исполнитель авторской песни. (Статистически установлено, что в 1970–1980-ев Ссср число людей, имеющих кассеты с записями песен В. – в большинстве своемзаписанных на концертах и тиражируемых самиздатом, – значительно превышалочисло лиц, имеющих магнитофоны.) Официальными идеологическими структурами не былпризнан в статусе поэта (ни на уровне членства в Союзе писателей, ни на уровнесанкционирования публикаций).

Центральнойпроблемой, вокруг которой семантически завязывается фабула произведений В.,является сугубо экзистенциальная проблема бытия человека в предельноэкстремальной ситуации, требующей от него существования на грани и за граньювозможного и одновременно раскрывающей невозможные, но в предельномэкзистенциальном напряжении реализуемые («… я придти не первым не могу...»)духовно-нравственные горизонты личности. (Не случайно песня В. «Охота на волков»использовалась, в частности, спецслужбами для создания у оперативныхсотрудников соответствующей психологической установки – как своего рода аналогмантр – перед требующим предельной самоотдачи и нестандартного мышления в экстремальнойситуации заданием.)

Спектрэкстремальных ситуаций, инспирирующих выход человека за границы самого себя(подъем к бытию подлинного Я), задается у В. предельно широко: а именно, в такиххудожественно моделируемых диапазонах, как: военный («Набат», «Черные бушлаты»,«Мерцал закат как блеск клинка...», «Разведка боем»); конкретно-историческийкак в общероссийском («Купола», «Что за дом притих...», «Песня о петровскойРуси»), так и в советском («Баллада о детстве», «Банька по-белому») его измерениях;социально-маргинальный, включая криминальный («Был побег на рывок...», «Веснаеще в начале...», «Зэка Васильев и Петров зэка») и девиантный («Письмо с Канатчиковойдачи», «Песня о сумасшедшем доме», «Палата наркоманов») его варианты; спортивный(«Про конькобежца на короткие дистанции, которого заставили бежать на длинную»,«Вратарь», «Вес взят»); альпинистский («Здесь вам не равнина...», «Вершина»,«Горная лирическая») и др.

Подлинностьчеловеческого существования конституируется и проявляет себя в таких сугубоэкзистенциальных контекстах, как: контекст нравственного выбора («Притча о Правдеи Лжи», «Тот, который не стрелял»); героического подвига («Две песни об одномвоздушном бое»), самосожжения в творчестве («Песня певца у микрофона», «Офатальных датах и цифрах», «Серебряные струны»); утверждения права на личныйвыбор («Чужая колея», «Бег иноходца»); постижения истины («Горизонт»); любви и ревности(«День-деньской я с тобой, за тобой...», «Дом хрустальный», «РядовойБорисов...»); измены и предательства («Я полмира почти через злые бои...», «Онабыла чиста, как снег зимой...»); разлуки («Песня Марьи», «Мы ждем», «Мне каждыйвечер зажигает свечи...»); одиночества («Ни славы, ни коровы...», «Дела»,«Человек за бортом»); непонятности и невостребованности («Памятник», «Песня о вещейКассандре»); прощения («Дорожная история»); свободы («Дайте собакам мяса...») ивстречи со смертью («Кто-то высмотрел плод, что неспел...», «Конипривередливые», «Попытка самоубийства», «Райские яблоки») и др.

Сюдаже примыкают и экзотические, сюжетно смоделированные экстремальные ситуациитипа скачки от волков («Погоня»), бунта на борту («Пиратская») или самоаппендэктомиикорабельного врача («Операция в зеркале»). В рамках этого веера сюжетныхконтекстов задается как предельно достоверный, чувственно артикулированный, таки сугубо метафорический аспекты конституирующей подлинную экзистенциюэкстремальности («Беда», «Пожары», «Мои похорона»). Человеческое бытиемоделируется В. не просто в пограничных, но в бифуркационных ситуациях,задающих одновременно и онтологическую неопределенность перспективы разрешенияоппозиции Жизнь – Смерть, и открытый горизонт морального выбора между подлиннымбытием и превращенными формами существования.

Именнореализация себя, мужественное осуществление экзистенциального выбора в узловойточке судьбы объединяет пеструю галерею персонажей В.: парашютиста в «Затяжномпрыжке» и канатоходца в «Натянутом канате», моряков («Мы говорим не штормы, а шторма...»)и саперов («Зарыты в нашу память на века...»), аквалангистов («Маршаквалангистов») и зимовщиков («Белое безмолвие»), подводников из «Спасите нашидуши...» и заключенного из «Побега на рывок», геолога из «Тюменской нефти» и шофераиз «Дальнего рейса», во многом автопортретного Александра Кулешова из «Романа одевочках» и воюющих черногорцев, умирающих «до тридцати» («Водой наполненныегорсти...»), обретающего смысл бытия датского принца («Мой Гамлет») и постигающихего бессмысленную абсурдность наших соотечественников («Парус», «Мояцыганская»), – все они, как ныряльщик («Упрямо я стремлюсь ко дну...»), ставятсвоей целью «добраться до глубин, // до тех пластов, // до самой сути»,несмотря на то, что «глубина не принимает», исходя из внутреннего зова и необходимостидостижения подлинности бытия, понятой в качестве непреложной и фундаментальнойценности.

ДляВ. характерно не только заострение экстремальной ситуации, но и высвечивание еемногомерности и глубины, последовательно раскрывающейся в событийно-онтологическом,социально-психологическом и духовно-нравственных планах. Так, например,«Дорожная история» преломляет человеческую экзистенцию через ситуациикатастрофы (авария и изоляция), нравственного потрясения (предательство друга)и духовного катарсиса (прощение), трансформируя проблему физического выживанияв проблему сохранения самости. Аналогично и стихотворение «Тот, кто раньше с неюбыл», семь строф которого погружают героя в сюжетный контекст, последовательномодифицирующийся в пограничные ситуации ослепления любовью, ревности, драки,больницы, тюрьмы, разлуки, измены, прощения и готовности (отстаивая своедостоинство) пройти весь этот путь с самого начала.

Даже,казалось бы, в юмористически аранжированной песне «О любви в средние века»рыцарский поединок разворачивается не только как турнирное состязание, уже самопо себе ставящее героя на грань между жизнью и смертью, но и как бой за независимость,борьба за любовь, противостояние королю и отстаивание приоритетов частной жизни(«… мне наплевать на королевские дела»), разрешаясь не в достигнутом триумфе,а в постигнутой иронии судьбы. Исходное существование человека фиксируется В.как традиционная для экзистенциализма заброшенность в бытие («меня, должнобыть, ловко разыграли» в «Масках»; «час зачатья я помню не точно» в «Балладе о детстве»),причем основной и исчерпывающей характеристикой этого бытия является его человеконесоразмерностьи абсурдность: «Петарды, конфетти… Но все не так»; «Нет, ребята, все не так,// все не так, ребята...». В контексте онтологически заданного социальнонеадекватного и экзистенциально превращенного существования («Маски», «Балладао манекенах», «Мы все живем как будто, но...») прорыв к подлинной экзистенцииобретает космическую семантику сдвига бытия с мертвой точки («Мы вращаемЗемлю»).

Однакорепрессивная нормативность превращенных форм бытия делает судьбоносной и выходящейза пределы санкционированной легитимности любую попытку принятия собственнойаксиологической шкалы или индивидуальной поведенческой модели (ср. с «индивидуальнымпроектом существования» Сартра), артикулируя проблему нравственного выбора как проблемувыбора между безличной, но благополучно адаптированной к социальному контекстунивелированностью, с одной стороны, и маргинальностью – с другой: «Что делатьмне – бежать, да поскорей? А может, вместе с ними веселиться?».

Проникновениепрограмм общественной унификации в глубинные структуры индивидуального сознания(«Их брали в ночь зачатия, а многих даже ранее» – ср. с внутриментальнымстатусом социального цензора как «отсутствующего господина» в философииФранкфуртской школы и у Фуко) приводит к обретению унифицированной безличностьюстатуса социальной нормы, когда большинство «уже не в силах отличить свое лицоот непременной маски», а также остро ставит вопрос о возможности противостоянияонтологически заданной тотальной фантомности – хотя бы на уровне прецедента. В этомконтексте формула «если не я, то кто же?» имплицитно фундирует у В. ключевуюдля его творчества идею личной ответственности за свой моральный выбор передлицом Человека, понятого и как осязаемо-конкретный близкий, и как человечество:«Мне судьба – до последней черты, до креста // Спорить до хрипоты (а за ней –немота). // Убеждать и доказывать с пеной у рта, // Что – не то это вовсе, не тоти не та!.. // Пусть не враз, пусть сперва не поймут ни черта, – // Повторю дажев образе злого шута… Я до рвоты, ребята, за вас хлопочу! // Может, кто-токогда-то поставит свечу // Мне за голый мой нерв, на котором кричу… // Лучшеголову песне своей откручу, – // Но не буду скользить, словно пыль по лучу!».

Особоезначение приобретает в этом контексте тема судьбы, артикулированная в творчествеВ. в остро личном ключе и персонифицированная посредством вариативного спектраобразов: от фольклорно-мифологических «Кривой да Нелегкой» в стихотворении «Двесудьбы» до бездомной собаки в «Песне о судьбе». Последняя оборачивается у В.различными своими гранями, оборачиваясь то безразличною Судьбою, то благожелательнойФортуной, то безжалостным Роком, «хватающим за кадык». Фортуна, однако, не столькоопекает и осыпает ласками, сколько сама ищет опеки, голодным псом «ласкается,дрожит». Специфический фатализм В. – в основе своей – принципиально не онтологичен,но экзистенциален: своего рода фатализм сделанного раз и навсегда моральноговыбора, принятой присяги подлинности, верность которой однозначно определяетнесение избранного креста («Мой путь один, всего один, ребята, – // Мне выбора,по счастью, не дано»), как бы ни была принятая судьба тяжела («Нелегкая»), как быни вырывалась из унифицированного нормативного стандарта («Кривая» – ср. с моделируемойв «Памятнике» посмертной подгонкой под канон: «Я хвалился косою саженью – //Нате, смерьте! – Ii Яне знал, что подвергнусь суженью // После смерти, – // Но впривычные рамки я всажен – // На спор вбили, // А косую неровную сажень – //Распрямили //… Саван сдернули – как я обужен, // Нате, смерьте! – // Неужелитакой я вам нужен // После смерти?!").

Впоэтике В. в мета-семиотическом ключе используются самые различные культурныекоды (от античных и славянских мифологем до парафразов метафорики С. Дали),переключение с одного кода на другой, столкновение их в одной метафоре в качествемета-кода, что позволяет не только интерпретировать тексты В. в качествевиртуозного прецедента языковых игр (см. Языковые игры), но и квалифицироватьего творчество в контексте 1960–1970-х как феномен своего родапред-постмодернизма. Тексты В. близки к произведениям постмодерна и по своейструктуре, будучи организованными как сложные семиотические системы(демонстрирующие наряду с сюжетно-векторной архитектоникой и архитектоникуризомы (см. Ризома): «Я не люблю», «Парус» («Песня беспокойства» и др.),восприятие каждой из которых возможно – в зависимости от интеллектуальногоуровня и включенности в знаковые коды культуры читателя-слушателя – в планах и жанрово-бытовогофабульного сюжета, и острого социального гротеска, и пронзительного опытаоткровения, и рефлексивной мета-иронии, и абстрактно-символической философскойпритчи; однако органичная сопряженность названных семантических аспектовпридает самым глубинным содержательным пластам произведений В. пронзительнуюче-ловекосоразмерность. Конституирование творчества В. вокруг извечных и неимеющих однозначного решения проблем человеческого бытия в его как личностно-индивидуальном,так и в социальном измерениях («А мы все ставим каверзный ответ // И не находимнужного вопроса» в стихотворении «Мой Гамлет»), не только выводит его за пределытрадиционных оценочных дихотомий, делая невозможной его идентификацию в аксиологическиасимметричных оппозициях типа «просоветский – антисоветский», но и задают его имманентнуюфилософскую артикуляцию.

Список литературы

Дляподготовки данной работы были использованы материалы с сайта ariom.ru/

еще рефераты
Еще работы по биографии