Реферат: Виктор Гюго

О,память! Слабый свет среди теней!

Заоблачная даль тех давних дум!

Прошедшего чуть различимый шум!

Сокровище за горизонтом дней!   

Виктор Гюго.

Личность Гюго поражает своей разносторонностью. Один из самых читаемыхв мире французских прозаиков, для сво­их соотечественников он прежде всеговеликий национальный поэт, реформатор французского стиха, драматургии, а такжепублицист-патриот, политик-демократ. Знатокам он известен как незаурядныймастер графики, неутомимый рисовальщик фантазий на темы собственныхпроизведений, в которых он сопер­ничает с Тернером и предвосхищает ОдилонаРедона. Но есть основное, что определяет эту многогранную личность и одушев­ляетее деятельность, — это любовь к человеку, сострадание к обездоленным, призыв кмилосердию и братству. В памяти благодарного человечества Гюго стоит рядом свеликими человеколюбцами XIX века Диккенсом, Достоевским, Толстым, до­стойнопредставляя свою родину в великом походе литературы прошлого века за права“униженных и оскорбленных”. Неко­торые стороны творческого наследия Гюго ужепринадлежат прошлому: сегодня кажутся старомодными его ораторско-декламационныйпафос, многословное велеречие, склонность к эффектным антитезам мысли иобразов. Однако Гюго — де­мократ, враг тирании и насилия над личностью,благородный защитник жертв общественной и политической несправедли­вости, — нашсовременник и будет вызывать отклик в сердцах еще многих и многих поколенийчитателей. Человечество не забудет того, кто перед смертью, подводя итог своейдеятель­ности, с полным основанием сказал: “Я в своих книгах, дра­мах, прозе истихах заступался за малых и несчастных, умо­лял могучих и неумолимых. Явосстановил в правах человека шута, лакея, каторжника и проститутку”.

Путь Гюго кпроповеди активного гуманизма был непрос­тым. Ему пришлось преодолеть многиепредрассудки и заблуждения, порожденные средой и происхождением, преодолетьсоблазны тщеславия и славолюбия, чтобы стать совестью Фран­ции, олицетворениемнеподкупности и несгибаемости перед ли­цом зла, устремленности к духовномувозрождению человече­ства и его светлому будущему.

Виктор МариГюго родился 7 вантоза Х года Республики по революционному календарю (26февраля 1802 года) в Безансоне, куда его отец Жозеф Леопольд Сижисбер Гюго былнезадолго до того назначен командовать 20-й армейской полу­бригадой. Ко временирождения будущего писателя его родители (мать — урожденная Софи ФрансуазТребюше) были женаты пять лет, и у них уже было двое сыновей — Абель и Эжен.Шли послед­ние годы республиканского строя, “из-под Бонапарта уже про­глядывалНаполеон”, как скажет впоследствии Гюго, но до конкордата с папой и упроченияположения церкви было да­леко, и поэтому неудивительно, что новорожденный,по-види­мому, не был окрещен и оставался таковым всю жизнь. Отца, выходца излотарингских крестьян, выдвинувшегося во вре­мя революции по военной линии идослужившегося при им­перии до генерала, это заботило мало, но мать, в родукото­рой были бретонские мореходы и судейские чиновники, приви­ла сыну тоттрадиционный пиетет к церкви и монархии, ко­торый так громко заявил о себе уГюго в начале его творческого пути. Вообще же от отца Гюго передался жизнен­ныйнапор, активность, от матери — чувствительность, мечта­тельность, неисключавшие известной рассудительности и хлад­нокровия. Вскоре после рожденияВиктора между его родите­лями начался разлад, приведший их к раздельной жизни ик фактическим новым бракам (спутником Софи Гюго стал ге­нерал Виктор Лагори,сподвижник знаменитого Моро, вставшего на пути Бонапарта к безраздельнойвласти).

Детство Гюгопроходило то с отцом, то с матерью, то, с 1811 по 1814 год, в пансионе, кудаего определили по на­стоянию отца, дабы придать систематический характер егообу­чению и ослабить материнское влияние. Кочевая жизнь нача­лась сразу срождения. В конце 1802 года майор Гюго полу­чает новое назначение, отсылаетжену в Париж, а сам вмес­те с детьми следует в Марсель, а затем на островЭльбу. В фев­рале 1804 года г-жа Гюго забирает детей. Замешанный в этом же годув заговор Кадудаля и Пишегрю, Лагори переходит на нелегальное положение искрывается от полиции у своей подруги г-жи Гюго вплоть до декабря 1807 года,когда поки­дает Париж. После его бегства г-жа Гюго, оставив старших сыновейпансионерами в парижском Коллеж руаяль, отправля­ется вместе с Виктором вИталию, где ее муж, ставший в 1803 году полковником, был назначен комендантомгорода Авеллино, близ Неаполя, в Неаполитанском королевстве, толь­ко чтосозданном Наполеоном для своего брата Жозефа. Суп­руги живут по-прежнемураздельно (Леопольд в Авеллино, Софи в Неаполе), а Виктор, воспользовавшисьнеожиданными каникулами, проводит время в необременительных домашних занятиях ипрогулках на лоне дивной итальянской природы вместе с отцом или дядей капитаномЛуи Гюго. В июле 1808 года полковник Гюго следует за Жозефом Бонапартом,посажен­ным на испанский трон, в Испанию, но уже в конце этого года г-жа Гюговместе с Виктором возвращается в Париж. Около двух лет они живут на улицеФельянтинок, во флиге­ле упраздненного во время революции монастыряфельянтинок; это жилище привлекло    г-жу Гюго своим садом и уеди­ненностью,позволявшей прятать Лагори, вернувшегося в Париж. Виктору было здесь хорошо:игры с братьями и с девочкой, дочерью друзей семьи Аделью Фуше (будущей женой)чередовались с занятиями с бывшим аббатом Ларивьером и таинственным “крестным”Лагори.

В декабре1810 года Лагори был арестован, и г-же Гюго пришлось снова отправиться вИспанию к мужу, теперь уже генералу. Путь на этот раз занял три месяца:приходилось де­лать длительные остановки, дороги были неспокойны, шла пар­тизанскаявойна. В Мадриде братьев Гюго помещают пансио­нерами в коллеж Сан Антонио Абад,и Виктору впервые при­ходится испытать на себе строгость школьного режима. Отнового пребывания в Испании остались знание испанского языка (единственныйиностранный язык, которым владел Гюго) и яркие впечатления, давшие пищувоображению будущего автора “Эрнани” и “Рюи Бласа”.

Новая ссорародителей приводит к тому, что мать с Эже­ном и Виктором возвращается в марте1812 года в Париж, в дом на улице Фельянтинок, и обучение детей опять пору­чаетсяЛаривьеру, от которого Виктор приобретает основатель­ные знания латинскогоязыка и римской литературы. Вступле­ние союзников во Францию, падение империи,реставрация сов­падают с окончательным разрывом родителей Гюго, ускорен­нымказнью Лагори по приговору наполеоновского суда; пока длится бракоразводныйпроцесс, детей передают отцу, и с 1815 по 1818 год они находятся в пансионеКордье в па­рижском квартале Сен-Жермен-де-Пре (к матери они вернулись в 1818году).

Ко временипребывания в пансионе относятся первые поэ­тические опыты Гюго, поддержанныемолодым преподавателем по фамилии Бискарра, который был старше своего ученикавсего на семь лет.

ВпоследствииГюго назовет “глупостями” свои ранние ли­тературные опыты, относя начало своеготворческого пути к           20-летнему возрасту, ко времени сочинения сборника“Оды”. Первые шаги Гюго во многом несамостоятельны. Это стихотворные переводыримских поэтов Горация, Лукиана, Вергилия, элегии в манере французскогоклассициста Делиля, трагедии и комедии, берущие за образец аналогичные жанрыXVII — XVIII веков. В них нет своеобразия, однако уже в 14 лет Гюгообнаруживает уверенное владение александрийским сти­хом, умение находить длякаждого произведения свой стиль литературной речи, способность искусноподбирать эпитеты. Юный поэт достаточно честолюбив и уже в 1816 году заявля­ето своем желании сравниться с Шатобрианом, ведущим пи­сателем Франции тоговремени:  “Я хочу быть Шато­брианом или ничем”. Первые его шаги на литературномпопри­ще приносят ему успех: в 1817 году он удостаивается поощ­рительногоотзыва Французской академии, в 1819 году награ­ды Академии цветочных игр вТулузе. Эти успехи производят впечатление на отца Гюго, и он отказывается отжелания ви­деть сына непременно студентом Политехнической школы, а за­тем ненастаивает на продолжении им занятий правом, нача­тых в 1818 и брошенных в 1821году.

По окончанииколлежа Гюго живет с братьями у матери, поддерживающей его литературныенаклонности и помогаю­щей своими советами делать первые шаги на избранном пути.В декабре 1819 года Гюго начинает выпускать журнал “Литера­турный консерватор”(“Лё Консерватёр литтерер”). Его название, взятое в подражание “Консерватору”Шатобриана, говорило как о политической, так и о литературной направленностииздания. Публикуемые здесь произведения свидетельствуют о роялистских,монархических симпатиях Гюго. В феврале 1820 года в журнале появляется ода “Насмерть герцога Беррийского”, снискавшая начинающему поэту благоволение двора,что побудило его к но­вым опытам в области официальной поэзии, вошедшим затем впервую книгу стихов Гюго “Оды”. На страницах “Литературно­го консерватора”,который просуществовал до марта 1821 года, Гюго выступает не только как поэт,но и как литературный, те­атральный и художественный критик, а также романист(пер­вая редакция романа “Бюг Жаргаль”, июнь 1820 года). Моло­дой поэтзавязывает литературные знакомства, становится вхож во влиятельные салоны, вчастности в салон Эмиля Дешана, где много говорят о новом литературном течении- романтизме.

В это жевремя Гюго охвачен сильным чувством к Адели Фуше, дочери старых друзей егосемьи, но браку проти­вятся как мать Гюго, которая не может забыть участия отцаАдели, по долгу службы, в процессе Лагори, так и семья Фуше, с точки зрениякоторой у молодого человека нет прочного по­ложения в обществе. После смертиматери (в июне 1821 года), причинившей Гюго большое горе, и назначения емуежемесяч­ной пенсии от двора в 1000 франков по выходе в свет в июне 1822 годакниги “Оды” препятствий к женитьбе не стало и 12 октября 1822 года состоялосьего бракосочетание в париж­ской церкви Сен-Сюльпис.

Книга “Оды”(полное название — “Оды и Различные стихо­творения”) принесла Гюго королевскуюпенсию, но отнюдь не общественное признание. Даже роялистская пресса храниладол­гое время молчание в связи с выходом сборника: настолько неубедительны ивнутренне холодны были славословия динас­тии Вурбонов, к которым сводитсясодержание большинства од (в книге, кроме политической, были представленыисторическая и личная темы, а также размышления о поэзии и дань моде — фантастика). Стихотворения сборника проникнуты неприятием просветительскойфилософии XVIII века и подготовленной ею революции, в них воспеваетсяконтрреволюционное Вандейское движение, в резко отрицательном свете даетсяфигура Наполеона (“Он лишь палач, он не герой”). Подобно остальным реакционнымромантикам, Гюго здесь прославляет и идеализирует средневековье,дореволюционную феодальную Францию (стихотворение “Траурная перевязь”).

Клитературным дебютам Гюго относятся и два его ран­них романа — “Бюг Жаргаль”(1820) и “Ган Исландец” (1823). Роман “Бюг Жаргаль” впервые был опубликован вжурнале “Литературный консерватор” в 1820 году, а в 1826 году выпущен отдельнымизданием в переработанном виде. В нем проявились как роялистские, так игуманистические симпатии молодого писателя. Действие романа происходит в 1791году на острове Сан-Доминго, бывшем в то время фран­цузской колонией. Здесьвспыхивает восстание чернокожих, во главе которого стоят кровожадный ивероломный Жан Биассу и благородный, великодушный Бюг Жаргаль, невольник коро­левскойкрови. Вюг Жаргаль любит дочь своего господина, но приносит себя в жертву,спасая ее жениха Леопольда д'Овернье. Роман насыщен различными невероятнымиситуациями и ужа­сами в духе “готического” романа, в нем дает о себе знатьотрицательное отношение юного Гюго к французской революции, однако ощутимы иего симпатии к угнетенным неграм, сочувствие к их страданиям. Интересен вромане и образ слуги Леопольда Габибры как первая наметка проходящего черезтворчество Гюго образа урода (Ган в “Гане Исландце”, Ква­зимодо в “СобореПарижской Богоматери”, Гуинплен в “Человеке, который смеется”); правда, вотличие от последующих модификаций образа Габибра уродлив не только внешне, нои внутренне; это — закоренелый злодей, ненавидящий своего хозяи­на истремящийся убить его.

Следующийранний роман Гюго “Ган Исландец” был на­писан в духе самой “неистовой”романтической фантастики. Намеченная уже в “Одах” (стихотворения “Летучая мышь”и “Кошмар”) фантастическая струя творчества Гюго находит в романе наиболееполное выражение.

В “ГанеИсландце” Гюго продолжает линию, начатую во Франции Шарлем Нодье в таких егопроизведениях, как “Жан Сбогар” (1818) и “Смарра” (1821), который перенес нафран­цузскую почву приемы английского “черного”, “готического” романаМэтьюрина, Льюиса и А. Радклиф. Однако Гюго по­шел гораздо дальше Нодье восвоении нового жанра и создал настоящий “роман ужасов”. Действие “ГанаИсландца” проис­ходит в конце XVII столетия в Норвегии, которая принадле­жалатогда Дании, и связано с происшедшим в это время восстанием рудокопов, ноисторизм романа весьма условен, ибо едва ли не главное, что интересует Гюго, — это нагромождение различных кошмаров, связанных с личностью чудовищногоразбойника, кровопийцы Гана. Впоследствии Гюго скажет об этом романе, что в нем“только любовь молодого человека про­чувствована, а вытекает из наблюденийтолько любовь девуш­ки”. Тем не менее роман имел успех у современников, удосто­илсяодобрительного отзыва Нодье и был издан на английском языке с гравюрамизнаменитого Крукшенка.

В середине1820-х годов в творческом развитии Гюго про­исходит перелом, вызванныйнарастанием общественной борьбы против монархии Бурбонов. Гюго пересматриваетсвои взгляды, отказывается от монархических иллюзий и переходит воппозиционный, либерально-демократический лагерь. В 1826 году он возглавляеткружок прогрессивно настроенных романтиков “Сенакль”, объединяющий Сент-Бёва,Мюссе, Мериме, Дюма-отца и других начинающих прозаиков и поэтов. Происходитидейное и творческое становление Гюго — об этом он замечатель­но скажет впредисловии к переизданию в 1853 году своих “Од”, дополненных “Балладами”: “Извсех лестниц, ведущих из мрака к свету, самая достойнейшая и самая трудная длявосхождения — это следующая: родиться аристократом и роя­листом и статьдемократом. Подняться из лавочки во дворец — это редко и прекрасно; поднятьсяот заблуждений к истине — это еще реже и еще прекрасней”.

ТворчествоГюго становится необычайно продуктивным и многообразным. Он выступает с расширеннымизданием своего первого сборника стихотворений (“Оды и баллады” издания 1826 я1828 годов); с новаторским по форме и содержанию поэтическим сборником“Восточные мотивы” (1829), публикует по­весть «Последний деньприговоренного к смерти” (1829), создает драмы “Кромвель” (1827), “МарионДелорм” (1829), “Эрнани” (1830).

Сборник“Восточные мотивы”, куда вошли стихотворения 1825 — 1828 годов, буквальноошеломил читателей своей новиз­ной. Уже в предисловии к нему Гюго дерзко заявило пра­ве поэта на полную свободу, на независимость его от каких-либо догм илистеснительных регламентации: “Пространство и время принадлежит поэту. Пустьпоэт идет, куда он хочет, де­лает то, что ему нравится. Это закон. Пусть онверит в бога или богов или ни во что не верит… пусть он пишет в сти­хах илипрозе, пусть он идет на Юг, Север, Запад или Вос­ток...” Право поэта иметь своюточку зрения, свое видение мира, а читателя — следовать им. Гюго-поэтрешительно порывает с вековыми традициями французского стихосложения, револю­ционизируетформу стиха, его размер (стихотворение “Джинны”), последовательно проводитпринцип музыкальности. Содержание “Восточных мотивов” отдавало заметную даньтрадиционному романтическому любованию восточной экзотикой, хотя в своейпоэтической палитре Гюго нашел для нее совершенно новые, свежие краски; однаконе в меньшей степени лицо сборника определяли стихотворения, выражавшиесочувствие националь­но-освободительной борьбе греков против турок. Поэтпрослав­ляет греческих патриотов (“Наварин”, “Головы в серале”, “Канари”),клеймит зверства турецких угнетателей (“Взятый го­род”, “Дитя”), призываетоказать помощь греческому народу в его борьбе (“Энтузиазм”). Все это сообщалоего поэзии граж­данственную, демократическую направленность, которой не было вего технически совершенных, но внутренне холодных одах и балладах.

Обозначивсвоими “Восточными мотивами” окончательную победу романтизма во французскойпоэзии, Гюго устремляется на штурм последнего оплота литературного классицизма- дра­матургии. Здесь позиции поклонников старины были особенно прочными,поскольку они апеллировали к великой традиции французского национального театраКорнеля, Расина, Мольера, Вольтера, хотя традиция эта давно выродилась иизмельчала. Французская драматургия переживала серьезнейший кризис, и великийтрагик французского театра Тальма имел все основа­ния пожаловаться Гюго вовремя их встречи в 1826 году на то, что ему нечего играть. Развивая свою точкузрения на тра­гедию, Тальма услышал в ответ от Гюго: “Именно то, что вы хотитесыграть, я хочу написать”.

Появившаяся в1827 году драма в прозе “Кромвель” на сюжет из истории английской революцииXVII века была первой попыткой утвердить романтизм на французской сцене.Попытка эта оказалась неудачной, драма получилась растяну­той и несценичной, нов историю литературы она вошла бла­годаря авторскому предисловию к ней, котороестало мани­фестом демократически настроенных французских романтиков. Этопрограммный документ, в котором выражена эстетическая позиция Гюго, которой он,в общем, придерживался до конца жизни.

Гюго начинаетсвое предисловие с изложения собственной концепции истории литературы взависимости от истории общества. Первая большая эпоха в истории цивилизации,соглас­но Гюго, — это первобытная эпоха, когда человек впервые в своем сознанииотделяет себя от вселенной, начинает понимать, как она прекрасна, и благодариттворца, создавшего ее. Свой восторг перед мирозданием человек выражает влирической поэзии, господствующем жанре первобытной эпохи. Высочайшим образцомэтого жанра Гюго называет Библию, Ветхий Завет. Своеобразие второй эпохи,античной, Гюго видит в том, что в это время человек начинает творить историю,создает общество, осознает себя через связи с другими людьми. Поэтому в ан­тичнуюэпоху ведущим видом литературы становится эпос, повествовательный родлитературы, выдвинувший своего вели­чайшего представителя Гомера. Эпическийхарактер носит в ан­тичную эпоху, согласно Гюго, и драма, достигающая в этовремя высокого уровня развития.

Сосредневековья начинается, говорит Гюго, новая эпоха, стоящая под знаком новогомиросозерцания — христианства, которое видит в человеке постоянную борьбу двухначал, зем­ного и небесного, тленного и бессмертного, животного ибожественного. Человек как бы состоит из двух существ: “одно — бренное, другое- бессмертное, одно — плотское, другое — бесплотное, одно — скованноевожделениями, потребностями и страстями, другое — взлетающее на крыльяхвосторга и мечты”. Борьба этих двух начал человеческой души драматична посамому своему существу: “… что такое драма, как не это еже­ дневноепротиворечие, ежеминутная борьба двух враждующих начал, всегда противостоящихдруг другу в жизни и оспаривающих друг у друга человека с колыбели до могилы?”Поэтому третьему периоду в истории человечества соответст­вует литературный роддрамы, а величайшим поэтом этой эпо­хи является Шекспир.

При всейсубъективности и спорности этой историко-литературной концепции она интереснапрежде всего тем, что Гюго пытался обусловить развитие литературных родовистори­чески. Далее, для понимания творческих принципов Гюго.весь­масущественна даваемая им характеристика литературы но­вой эпохи. По мнению Гюго,поэзия нового времени отража­ет правду жизни: “Лирика воспевает вечность,эпопея прослав­ляет историю, драма рисует жизнь; характер первобытной поэзии — наивность, античной — простота, новой — истина”.

Всесуществующее в природе и в обществе может быть от­ражено в искусстве. Искусствоничем не должно себя ограни­чивать, по самому своему существу оно должно бытьправди­во. Однако это требование правды в искусстве у Гюго было до­вольноусловным, характерным для писателя-романтика. Про­возглашая, с одной стороны,что драма — это зеркало, отражаю­щее жизнь, он настаивает на особом характереэтого зеркала; надо, говорит Гюго, чтобы оно “собирало, сгущало бы свето­выелучи, из отблеска делало свет, из света — пламя!” Прав­да жизни подлежитсильному преображению, преувеличению в воображении художника.

Поэтомутребование правды сочетается у Гюго с требова­нием полной свободы творчества,причем гений художника, его вдохновение, его субъективная правда для Гюго едвали не выше правды объективной: “Поэт должен советоваться… с природой, истинойи своим вдохновением, которое также есть истина и природа”. Воображениехудожника призвано роман­тизировать действительность, за ее будничной оболочкойпока­зать извечную схватку двух полярных начал добра и зла.

Отсюдавытекает другое положение: сгущая, усиливая, преображая действительность,художник показывает не обыкновенное, а исключительное, рисует крайности,контрасты. Толь­ко так он сможет выявить животное и божественное начала,заключенные в человеке.

Этот призывизображать крайности является одним из крае­угольных камней эстетики Гюго. Всвоем творчестве Гюго постоянно прибегает к контрасту, к преувеличению, кгротескно­му сопоставлению безобразного и прекрасного, смешного и трагического.Существенным положением “романтического манифеста”, как часто называютпредисловие к “Кромвелю”, является требова­ние местного колорита, couleur locale. Упрекая классицистов за то, что они изображают своихгероев вне эпохи и вне на­циональной среды, Гюго требует передачи конкретногосвоеобразия того или иного времени или народа. Он придавал огромное значениеисторической детали — особенностям языка, одежды, обстановки, хотя в еготворчестве, надо сказать, правдоподобие “местного колорита” иногда вступало впротиворе­чие с неправдоподобием тех моральных уроков, которые он стре­милсяизвлечь из истории; “правда-справедливость” была для Гюго выше историческойправды.

Наконец,поскольку предисловие Гюго было написано к пьесе и направлено противклассицистов, то много внимания он уделяет знаменитым трем единствамклассицистического театра. Единство времени и единство места Гюго требует уп­разднить,как совершенно искусственные и неправдоподобные для современного зрителя.Единство действия, согласно Гюго, должно быть сохранено, ибо зрителю трудносконцентрировать­ся более чем на одной линии действия.

Принципы,сформулированные Гюго в его “романтическом манифесте”, нашли свое практическоевоплощение прежде все­го в его драматургии, хотя ими в значительной степени обу­словливаетсяхарактер всего его творчества.

Посленеудачной попытки с “Кромвелем” Гюго пытается взять реванш новой, стихотворнойдрамой “Марион Делорм” (1829). Пьеса могла бы иметь успех благодаря остротесюже­та, неожиданности его поворотов, красочной эффектности глав­ных героев,но, несмотря на свой исторический сюжет, была запрещена к постановке цензурой,усмотревшей в образе без­вольного короля Людовика XIII, руководимого жестокимкар­диналом Ришелье, черты правившего короля Карла X, под­павшего подбезраздельное влияние реакционного министерства. В центре пьесы образкуртизанки Марион Делорм, которую сила любви к незаконнорожденному Дидьенравственно возвы­шает и перерождает, делает способной на беззаветную предан­ностьи любовь.

В ответ назапрещение “Марион Делорм” Гюго за корот­кий срок пишет драму “Эрнани”,премьера которой 25 фев­раля 1830 года, как и последующие представления, прохо­дилав обстановке жарких схваток между поклонниками ро­мантизма и адептамиклассицизма. Эта “битва” завершилась победой Гюго и утверждением во французскомтеатре роман­тической драмы.

Появившаясяна сцене в канун Июльской революции дра­ма “Эрнани” была проникнута антимонархическими,свободолюбивыми настроениями. Ее героем является благородный раз­бойник Эрнани,объявленный испанским королем Дон Карлосом вне закона. Это человек небывалогоблагородства, верный своему слову, даже если это ведет его к гибели. Современни­цамиГюго образ Эрнани воспринимался как олицетворение бунтарства, вольнолюбивойнепокорности власти. Впоследствии Гюго скажет по поводу своей драмы:“… литературная свобода — дочь свободы политической”.

Канунреволюции сказывается в творчестве Гюго не толь­ко ростом политическойсознательности, но и пробуждением гуманистических настроений. В феврале 1829года он публикует повесть “Последний день приговоренного к смерти” — своепервое прозаическое произведение о современности. Вместе с тем это и первоевыступление Гюго против смертной казни, борьбе с которой он посвятил всю своюжизнь. Протест против смертной казни как преступления против человечностивозник у Гюго не под воздействием умозрительных филантропических доктрин, хотяон был знаком со взглядами знаменитого итальянского юриста Беккариа по этомувопросу, а в результате впечатлений от ряда публичных казней, на которых емудове­лось присутствовать. Юношей Гюго видел, как везли на казнь Лувеля, убийцунаследника французского престола герцога Беррийского. Несмотря на то, что Гюгов это время был рев­ностным приверженцем монархии Бурбонов, ничего, кроме жа­лостии сострадания к Лувелю, он не почувствовал. В другой раз, несколько лет спустя,Гюго наблюдал казнь отцеубийцы Жана Мартена; он не смог вынести зрелища доконца. Еще более потрясла его третья казнь, казнь старика. Пораженный внезапнооткрывшейся ему произвольностью права одного че­ловека лишать жизни другого,Гюго пишет свой “Последний день приговоренного к смерти”.

Единственныйдовод этой обвинительной речи против смерт­ной казни — несоизмеримость мук,испытываемых осужденными в ожидании исполнения приговора, с любымпреступлением. Не случайно в своей повести Гюго обходит вопрос о том, какаябыла вина осужденного. Повесть написана в форме днев­ника героя, из которого,как уверяет издатель (т. е. автор), была утрачена страница с его биографией.История преступле­ния Гюго не интересует, все его внимание сосредоточено намучительных переживаниях человека, ждущего исполнения вы­пасенного емусмертного приговора. Форма дневника предоста­вила Гюго большие возможностиэмоционального воздействия на читателя, хотя местами (там, где герой описывалсвое со­стояние по пути на казнь и на эшафот) становилась чисто ус­ловной иразрушающей иллюзию правдоподобия. Напечатанная первым изданием анонимно,повесть имела большой обществен­ный резонанс и свидетельствовала о полномпереходе Гюго на передовые общественные позиции.

Июльскаяреволюция 1830 года, свергнувшая монархию Бурбонов, нашла в Гюго горячегосторонника. Памяти героев, погибших на баррикадах, прославленных участниковреволюции он посвящает поэму “К молодой Франции” (1830), стихотворение “Гимн”(1831). Несомненно также, что и в первом зна­чительном романе Гюго “СоборПарижской Богоматери”, начатом в июле 1830 и законченном в феврале 1831 года,также нашла отражение атмосфера общественного подъема, вызванного революцией.Жена Гюго Адель писала в этой связи в сво­их воспоминаниях: “Великиеполитические события не могут не оставлять глубокого следа в чуткой душе поэта.Виктор Гюго, только что поднявший восстание и воздвигший свои бар­рикады втеатре, понял теперь лучше, чем когда-либо, что все проявления прогресса тесносвязаны между собой, что, оста­ваясь последовательным, он должен принять и вполитике то, чего добивался в литературе”. Еще в большей степени, чем в драмах,в “Соборе Парижской Богоматери” нашли воплощение принципы передовой литературы,сформулированные в преди­словии к “Кромвелю”. Начатый под гром революционныхсобы­тий, роман Гюго окончательно закрепил победу демократиче­ского романтизмаво французской литературе.

Как и вдрамах, Гюго обращается в “Соборе Парижской Богоматери” к истории; на этот разего внимание привлекло позднее французское средневековье, Париж конца XV века.Интерес романтиков к средним векам во многом возник как реакция наклассицистическую сосредоточенность на антично­сти. Свою роль здесь играло ижелание преодолеть пренебре­жительное отношение к средневековью,распространившееся благодаря писателям-просветителям XVIII века, для которыхэто время было царством мрака и невежества, бесполезным в историипоступательного развития человечества. И, наконец, едва ли не главным образом,средние века привлекали роман­тиков своей необычностью, как противоположностьпрозе бур­жуазной жизни, тусклому обыденному существованию. Здесь можно быловстретиться, считали романтики, с цельными, большими характерами, сильнымистрастями, подвигами и мученичеством во имя убеждений. Все это воспринималосьеще в ореоле некоей таинственности, связанной с недостаточной изученностьюсредних веков, которая восполнялась обращением к народным преданиям и легендам,имевшим для писателей-ро­мантиков особое значение. Впоследствии в предисловии ксоб­ранию своих исторических поэм “Легенда веков” Гюго парадок­сально заявит,что легенда должна быть уравнена в правах с историей: “Род человеческий можетбыть рассмотрен с двух точек зрения: с исторической и легендарной. Вторая неменее правдива, чем первая. Первая не менее гадательна, чем вто­рая”.Средневековье и предстает в романе Гюго в виде исто­рии-легенды на фонемастерски воссозданного исторического ко­лорита.

Основу,сердцевину этой легенды составляет в общем не­изменный для всего творческогопути зрелого Гюго взгляд на исторический процесс как на вечное противоборстводвух ми­ровых начал — добра и зла, милосердия и жестокости, состра­дания инетерпимости, чувства и рассудка. Поле этой битвы и разные эпохи и привлекаетвнимание Гюго в неизмеримо большей степени, чем анализ конкретной историческойситуа­ции. Отсюда известный надысторизм, символичность героев Гюго,вневременной характер его психологизма. Гюго и сам от­кровенно признавался втом, что история как таковая не ин­тересовала его в романе: “У книги нетникаких притязаний на историю, разве что на описание с известным знанием и из­вестнымтщанием, но лишь обзорно и урывками, состояния нравов, верований, законов,искусств, наконец, цивилизации в пятнадцатом веке. Впрочем, это в книге неглавное. Если у нее и есть одно достоинство, то оно в том, что она — произ­ведение,созданное воображением, причудой и фантазией”.

Известно, чтодля описаний собора и Парижа в XV веке, изображения нравов эпохи Гюго изучилнемалый историче­ский материал и позволил себе блеснуть его знанием, как де­лалэто и в других своих романах. Исследователи средневековья придирчиво проверили“документацию” Гюго и не смогли най­ти в ней сколько-нибудь серьезныхпогрешностей, несмотря на то, что писатель не всегда черпал свои сведения изпер­воисточников. Корифей романтической историографии Мишле высоко отзывался овоссоздании картин прошлого у Гюго.

И тем неменее основное в книге, если пользоваться тер­минологией Гюго, это “причуда ифантазия”, т. е. то, что це­ликом было создано его воображением и весьма вмалой сте­пени может быть связано с историей. Широчайшую популярность романуобеспечивают поставленные в нем вечные этические пробле­мы и вымышленныеперсонажи первого плана, давно уже перешедшие (прежде всего Квазимодо) в разрядлитературных типов.

Романпостроен по драматургическому принципу, исполь­зованному Гюго в драмах“Эрнани”, “Марион Делорм”, “Рюи Блас”: трое мужчин добиваются любви однойженщины; цыганку Эсмеральду любят архидиакон Собора Парижской Богоматери КлодФролло, звонарь собора горбун Квазимодо и поэт Пьер Гренгуар, хотя основное соперничествовозникает между Фролло и Квазимодо. В то же время цыганка отдает свое чувствокрасиво­му, но пустому дворянчику Фебу де Шатоперу.

С присущейему склонностью к антитезам Гюго показы­вает различное воздействие любви надуши Фролло и его воспитанника Квазимодо. Озлобленного на весь мир, ожесточивше­госяурода Квазимодо любовь преображает, пробуждая в нем доброе, человеческоеначало. В Клоде Фролло любовь, на­против, будит зверя. Противопоставление этихдвух персонажей и определяет идейное звучание романа. По замыслу Гюго, онивоплощают два основных человеческих типа.

СвященнослужительКлод, аскет и ученый-алхимик, олицет­воряет холодный рационалистический ум,торжествующий над всеми человеческими чувствами, радостями, привязанностями.Этот ум, берущий верх над сердцем, недоступный жалости и состраданию, являетсядля Гюго злой силой. Средоточие про­тивостоящего ей доброго начала в романе — испытывающее потребность в любви сердце Квазимодо. И Квазимодо, и проявив­шая кнему сострадание Эсмеральда являются полными антиподами Клода Фролло, посколькув своих поступках руковод­ствуются зовом сердца, неосознанным стремлением клюбви и добру. Даже этот стихийный порыв делает их неизмеримо выше искусившегосвой ум всеми соблазнами средневековой уче­ности Клода Фролло. Если в Клодевлечение к Эсмеральде про­буждает лишь чувственное начало, приводит его кпреступле­нию и гибели, воспринимаемой как возмездие за совершенное им зло, толюбовь Квазимодо становится решающей для его духовного пробуждения и развития; гибельКвазимодо в фи­нале романа в отличие от гибели Клода воспринимается как своегорода апофеоз: это преодоление уродства телесного и торжество красоты духа.

Такимобразом, источник драмы в романе (а Гюго назы­вал “Собор Парижской Богоматери”“драматическим романом”) кроется в столкновении отвлеченных идей, положенных вос­нову его персонажей: уродство и доброта Квазимодо, аске­тизм и чувственностьФролло, красота и ничтожество Феба. Судьбы персонажей “Собора” направляютсяроком, о котором заявляется в самом начале произведения, однако в отличие отнеясного романтического фатума, тяготевшего над героями “Эрнани” и “МарионДелорм”, здесь рок символизируется и персонифицируется в образе Собора, ккоторому так или иначе сходятся все нити действия. Можно считать, что Собор сим­волизируетроль церкви и шире: догматическое миросозерца­ние — в средние века; этомиросозерцание подчиняет себе че­ловека так же, как Собор поглощает судьбыотдельных дей­ствующих лиц. Тем самым Гюго передает одну из характерных черт эпохи,в которую разворачивается действие романа.

В то же времяна примере судьбы Клода Фролло Гюго стремится показать несостоятельностьцерковного догматизма и аскетизма, их неминуемый крах в преддверии Возрождения,каким для Франции был конец XV века, изображенный в “Со­боре”.

Поэтомунельзя сказать, что роман Гюго лишен внутрен­него историзма, что онограничивается передачей внешнего, хотя и мастерски воссозданного историческогоколорита. Неко­торые существенные конфликты эпохи, некоторые типические ее характеры(прежде всего король Людовик XI) изображены им в полном соответствии систорической истиной.

Успех романау современников и у последующих поколе­ний был во многом обусловлен егонеобычайной пластичностью, живописностью. Не отличаясь глубиной психологическогоанализа, “Собор” впечатлял эффектностью противопоставления персонажей,красочностью описаний, мелодраматизмом ситуа­ций. Несмотря на сдержанность иливраждебность прессы, кни­га была восторженно встречена читателями.

1831 годобозначает начало нового периода в жизненном и творческом пути Гюго. Писательмногого достиг — им одер­жаны внушительные победы в области лирической поэзии,драматургии, прозы. Произошел весьма заметный сдвиг влево в его политическихубеждениях. Можно сказать, что его ли­тературная молодость окончилась. В это жевремя дает тре­щину семейная жизнь Гюго: его жена Адель увлекается на­чинающимлитератором Сент-Бёвом, после чего отношения суп­ругов Гюго становятся чистономинальными; в 1833 году поэт сближается с актрисой Жюльеттой Друэ, и онаостается спут­ницей его жизни вплоть до своей кончины в 1883. году. Ради ГюгоДруэ оставляет сцену и живет в уединении, занимаясь перепиской рукописей поэта.Свое убежище она покидает только для совместных летних путешествий — в Бретань(1834), Пикардию и Нормандию (1835), Бретань и Нормандию (1836), Бельгию(1837), Шампань (1838), по берегам Рейна, Роны и :' Швейцарию (1839-1840), вПиренеи и Испанию (1843). Эти путешествия расширили кругозор Гюго, обогатилиего новыми впечатлениями. Гюго делает многочисленные зарисовки (он былпревосходным рисовальщиком) пейзажей, памятников архитектуры и старины. Письмак жене и друзьям свидетельствуют о более углубленном, философском взгляде намир, что вскоре проявилось и в его творчестве. Творческая продукция Гюго в1830-х годах весьма обильна. Прежде всего это четыре сборника стихотворений — “Осенние листья” (1831), “Песни сумерек” (1835), “Внутренние голоса” (1837),“Лучи тени” (1840); затем драма в стихах “Король забавляется (1832) и три драмыв прозе — “Лукреция Борджиа” (1833 “Мария Тюдор” (1833), “Анджело, тиранПадуанский” (1835). После некоторого перерыва — новая драма в стихах “Рю Блас”(1838). Кроме того, в марте 1834 года Гюго объедини статьи и этюды в сборник“Литературная и философская смесь! а в октябре того же года сначала в журнале,затем отдельным изданием он публикует повесть “Клод Гё”. Наконец Гюгонамеревается издать письма о двух своих путешествия в Германию, которыесоставят книгу “Рейн” (1842).

Все этипроизведения характеризуются возросшей творческой зрелостью писателя, что былоотмечено Сент-Бёвом уж в связи с выходом в свет сборника “Осенние листья”.Сент-Бёв писал, что “новой у поэта является скорее суть, чем манера”. ЛирикаГюго приобретает более личный, более углубленный характер. В ней меньше бьющегона внешний эффект нет тяготения к экзотике далеких стран или эпох. Исчезаетидеализация средневековья, католицизма. Увлечение готически” искусствомуступает место интересу к Возрождению, к поэзии! Плеяды. Как бы воследнекоторым из участников этого своеобразнейшего объединения во французскойпоэзии XVI века уходившим в свой внутренний мир от потрясений гражданскихмеждоусобиц, Гюго в предисловии к сборнику “Осенние листья” заявляет о своемжелании основное место уделить в нем стихотворениям “безмятежным и мирным”,воспевающим радости семейной жизни, домашнего очага, самосозерцания. Стихотворе­нияполитического характера, говорит Гюго, войдут в другой сборник, ужеподготовленный к изданию (им стал сборник “Песни сумерек”). Однако о своей верностисвободолюбивым идеям Гюго считает нужным сказать и в предисловии к “Осен­нимлистьям”, и в ряде включенных в сборник стихотворений. Так, в заключающем“Осенние листья” стихотворении под номером ХL поэтотрекается от монархических иллюзий юно­сти и свидетельствует свою верностьединственному культу — “святой отчизны и святой свободы”. С воодушевлением гово­ритон о своей солидарности с народами Европы, изнывающими под игом тирании, оготовности отдать им “медную струну своей лиры”.

В следующемсборнике — “Песни сумерек” — доминирует чувство тревоги, беспокойства. Источникэтой тревоги в новой большой страсти, охватившей душу поэта, в отходе от рели­гии,разочаровании результатами революции 1830 года, не при­несшей народу свободы иблагоденствия. В смятении поэт уст­ремляет свой взор в будущее, пытаясьугадать, чем закон­чатся сумерки — мраком отчаяния или зарей надежды (“Пре­людия”).Воспевая народ, сбросивший реакционный режим Реставрации, в стихотворениях“Гимн” и “Писано после июля 1830 года”, Гюго в то же время отдает даньбонапартистским иллюзиям: бесславному режиму Луи Филиппа он противопо­ставляетвеличие Империи (“Ода Колонне”, “Наполеон II”).

Сборник“Внутренние голоса” относится к числу наивыс­ших достижений поэта.Созерцательность “Осенних листьев” и сатирические интонации “Песен сумерек”сливаются здесь в одно целое. Гюго осознает, что борьба за свободу и циви­лизацию- такова миссия поэта в обществе; он сам должен показывать своим современникампуть к лучшему будущему. В любовных стихотворениях Гюго является певцом земногои в то же время одухотворенного чувства, основанного на внутренней общности ивзаимопонимании.

Продолжаялинию трех предыдущих сборников, в новом сборнике “Лучи и тени” Гюгоразрабатывает такие постоянные гемы своей лирики, как детство, любовь, природа.Ребенок для поэта не только воплощение невинной прелести, но и вечной тайныжизни. Любовь же — побудительная сила всякой чело­веческой деятельности(“Тысяча дорог, цель одна”).

Природа, топрекрасная и величественная, то страшная и неумолимая, находится в таинственномсоответствии с душевным состоянием поэта: то он сам проецирует на нее своичувства и переживания (“Oceanonox”), то, напротив, зрелище внешнегомира внушает ему определенное настроение (“Печаль Олимпио”). С новой силойзвучит в сборнике “Лучи и тени” тема назначения поэта; по мысли Гюго, поэт — это пророк, путеводная звезда человечества (“Функция поэта”). Его не мо­жетоставить равнодушным зрелище человеческих страданий и нищеты (“Взгляд,брошенный в окно мансарды” и “FiatVoluntas”), обездоленного и беспризорногодетства (“Встреча”). В то же время в сборнике и философские размышления осмерти (“На кладбище в...”), о судьбе (“Индийский колодец”) и т. п.

В 1830-е годыГюго испытывает заметное воздействие идей утопического социализма,распространявшихся в это время во

Францииучениками и последователями Сен-Симона. Под их влиянием в творчестве Гюго всесильнее начинает звучать социальная тема. В письме от 1 июня 1834 года издателюжур­нала “Обозрение социального прогресса” Ж. Лешевалье Гюго писал, что пришловремя поставить решение вопросов социаль­ных впереди вопросов политических, ивыражал готовность содействовать этому. Если в конце 20-х годов интересписателя к судьбе жертв буржуазной законности в известной степени объяснялся иромантическим тяготением к необычному, то те­перь он становится сознательнымзащитником обездоленных, будучи убежден в том, что истоки преступленийзаключены в социальных условиях. Разделяя с сенсимонистами иллюзию обэффективности моральной проповеди, обращенной к правя­щим классам, Гюгопризывает их обратить внимание на судь­бу обездоленных, стремится пробудить вних чувство милосер­дия ради решения социальных конфликтов. Его по-прежнемуволнует вопрос смертной казни, судьба заключенных. За посеще­нием парижскойтюрьмы Бисетр в 1827 году следуют посеще­ния каторги в Бресте в 1834 году и вТулоне в 1839 году. Чувство сострадания к изгоям буржуазного общества вызвало кжизни повесть Гюго “Клод Гё” (1834), тематически примы­кающую к “Последнему днюприговоренного к смерти”.

Замыселповести относится к 1832 году, когда писатель прочитал в “Судебной газете” опроцессе рабочего Клода Гё, убившего тюремного надзирателя и приговоренного ксмертной казни. Однако написана повесть была лишь в июле 1834 года послевторого восстания лионских ткачей в апреле этого года. Восстание лионскихткачей и другие выступления рабочего класса, не удовлетворенного результатамиИюльской революции, со всей силой выдвинули перед французским обществомпроблему положения пролетариата. Откликаясь на вопросы, постав­ленные самойжизнью, Гюго сделал героем своей повести рабочего, выражающего протест противсоциальной несправедливо­сти. История Клода Гё предваряет историю Жана Вальжанав будущем романе “Отверженные”. Гё попал в тюрьму за кражу хлеба для голодающейподруги и ребенка; в тюрьме он уби­вает надзирателя, который всячески глумилсянад ним и уни­жал его человеческое достоинство. Повесть ставит вопрос обантигуманном характере буржуазного общества, толкающего бедняка напреступления; особо заостряет внимание автор на вреде, приносимом официальнымправосудием; ни в коей мере не исправляя преступников, оно является орудиемсоциаль­ной мести. Знаменательно, что и сам герой повести отдает себе отчет,какую роль играет несправедливое общественное устройст­во в его судьбе, ипредстает перед судом, исполненный созна­ния своей невиновности: “Я вор иубийца: я украл и убил. Но почему я украл? Почему я убил? Поставьте оба эти воп­росанаряду с другими, господа присяжные”. Отвлеченно-ро­мантический протест противсмертной казни в “Последнем дне приговоренного к смерти” сменяется в “Клоде Гё”пониманием антинародной направленности существующего общественного устройства.В соответствии с этим повествование отличается сдержанностью, реалистичностью,хотя свойственная Гюго па­тетика дает о себе знать и здесь, являясь постояннойчертой его авторского стиля.

Надо сказать,что Гюго не проявил последовательности в своих демократических убеждениях в1830-1840-х годах. Временный спад освободительного движения лишает его пра­вильныхполитических ориентиров и примиряет с Июльской монархией, осыпающей егоофициальными почестями (титул графа, звание пэра, членство во Французскойакадемии). Последний раз бунтарские оппозиционные мотивы в полную меру зазвучатв таком произведении этого периода, как драма в стихах “Рюи Влас” (1838),являющаяся высшей точкой дости­жений Гюго-драматурга (сам поэт назвал ее“Монбланом” свое­го театра).

Пьеса быласоздана в предельно краткий срок — с 5 июля по 11 августа 1838 года, но, какобычно у Гюго, этому предшествовал длительный период изучения источников и пред­варительнойразработки темы. По утверждению поэта, замысел пьесы возник под воздействиемэпизода из “Исповеди” Жан-Жака Руссо, в котором рассказывается о том, как,будучи ла­кеем в Турине, тот полюбил внучку графа Гувона. Авторитет­ныйисследователь творчества Гюго Жан Батист Баррер ука­зывает на то, что с ещебольшим основанием можно было ука­зать на роман Леона де Вайи “АнжеликаКауфман”, вышед­ший в свет в марте 1838 года; в нем шла речь о мести из­вестногоанглийского живописца XVIII века Джошуа Рейнольдса (в романе выведен под именемШелтона) своей немецкой коллеге Анжелике Кауфман: отвергнутый Анжеликой, он под­строилее брак с самозваным графом Горном, который в действительности был слугой.Среди других примеров мож­но назвать использование темы “Смешных жеманниц”Молье­ра. Однако Гюго, как обычно, максимально парадоксально заостряет ситуацию(лакей, влюбленный в королеву), и дейст­вие разворачивается в Испании 1695года.

“Рюи Блас”образует как бы вторую створку диптиха из истории Габсбургской династии вИспании: если “Эрнани” относится к ее славному началу, то “Рюи Блас” являет кар­тинуее упадочного конца. Для создания достоверной картины исторического прошлогоГюго тщательно проштудировал такие сочинения французских авторов, как “Реляцияо путешествии в Испанию” г-жи д'Онуа (1691), “Нынешнее состояние Испа­нии”аббата де Вейрака (1718). Эпизод появления дона Цеза­ря де Басана из каминнойтрубы взят им из мемуаров писатель­ницы XVIII века г-жи де Креки, где говоритсяо подобном появлении знаменитого разбойника Картуша в доме г-жи де Бофремон. Вобращении с историческим материалом Гюго был довольно свободен; если атмосферадвора испанского короля Карла II передана им достаточно верно, то в рядеслучаев он допускает немалые отступления от исторических данных:

так, второйжене Карла II Марии Нейбургской в пьесе при­даны нежные, меланхолические чертыпервой жены, Марии Луизы Орлеанской. Главным для Гюго было столкнуть касто­выйдух в его крайнем проявлении, какое могло породить дегенерирующее испанскоефеодальное общество, с чувством всепобеждающей любви. Характеризуя сюжет пьесы,в пре­дисловии к ней Гюго говорит, что речь в ней идет о “муж­чине, любящемженщину”. В эти слова вложен особый смысл: и лакей, и королева прежде всеголюди; любовь уравнивает их, отменяет, делает призрачными их социальныеразличия.

Структурапроизведения в соответствии с принципами, выд­винутыми еще в предисловии к“Кромвелю”, строится на антитезах: здесь сопоставляется трагическое икомическое (Рюи Блас и дон Цезарь), возвышенное и низкое (Рюи Блас и донСаллюстий), презираемое и вознесенное на вершину могущества (Рюи Блас икоролева). Интригу пьесы, несмотря на сложность и использование параллельнойсюжетной линии, отличает урав­новешенность; тональность ее меняется от акта какту в зависимости от содержания (в первом акте преобладает интрига, во второмэлегичность, в третьем политический пафос, в четвертом приключенческое начало,в пятом драматизм). Всеми этими чертами “Рюи Блас” близок к “Эрнани” и “МарионДелорм”. То новое, что здесь появляется, — это социально-политическаяпроблематика, которая в ранних пьесах была едва намечена.

В предисловиик драме Гюго дает характеристику изобра­женной им эпохи. Это время, “когдамонархия близка к раз­валу”. “Королевство шатается, династия угасает, закон ру­шится…все ощущают повсюду предсмертную расслабленность...” Всему этому разложениюпротивостоит, по мысли Гюго, одна сила — народ, но не в нынешнем своемугнетенном состоянии, а в своем устремлении к сияющему будущему: “Народ, у ко­торогоесть будущее и нет настоящего; народ-сирота, бедный, умный и сильный; стоящийочень низко и стремящийся стать очень высоко… Народ — это Рюи Блас”.

Содержаниепьесы подтверждает этот автокомментарий. Развал феодальной монархииолицетворяют в ней такие персонажи, как бесчестный интриган и закоренелыйзлодей дон Саллюстий де Басан и другие представители правящей клики, которых,несмотря на различие индивидуальных особенностей, роднит одна общая черта — предельный эгоизм, хищничество, полное пренебрежение общественным благом. Своейвершины сатира на правящий класс достигает в знаменитом монологе Рюи Бласа из2-й сцены III действия, где клеймится преступ­ное равнодушие власть имущих кнародной доле. В изменении существующего порядка вещей, в озабоченности властисудьбой народа видят спасение Испании и министр-лакей Рюи Блас, яподдерживающая его королева (“Я знаю, что тебя послала мне судьба — //Чтобродину спасти, спасти народ несчастный//И чтоб любить меня...”.).

Слова Гюго отом, что “народ — это Рюи Блас”, конечно, не следует понимать буквально.Благородный мечтатель, талантливый плебей, получивший из милости образование истав­ший чем-то средним между слугой и секретарем у могущественного министра(как его однофамилец Жиль Блас в знаме­нитом и хорошо известном Гюго романеЛесажа),- это народ ч потенции, народ тех больших возможностей, которые не на­ходятприменения и которые одни только способны возродить страну.

Несомненно,что пером Гюго, когда он писал свою драму, водила тревога за судьбуфранцузского народа, положение которого нисколько не улучшилось после революции1830 года. Писатель плохо представлял себе выход из создавшейся си­туации,питая определенные илллюзии относительно рефор­маторских намерений ивозможностей правящей Орлеанской династии, с представителями которой, преждевсего с королем Луи Филиппом и его снохой Еленой Мекленбургской, он был близок.Невольное примирение с буржуазной монархией привело Гюго к творческому кризису.

Свидетельствомего явилась последняя драма Гюго “Бург-графы”, над которой он работал в1841-1842 годах и премье­ра которой состоялась в театре Комеди-Франсез 7 марта1842 года. Идея пьесы возникла во время путешествия по Рейну. По его словам, онхотел “мысленно воссоздать, во всем его размахе и мощи, один из тех замков, гдебургграфы, равные принцам, вели почти королевский образ жизни”. В подобномгороде-замке Гюго представляет нам четыре поколения бург-графов (властителей средневековогогерманского города), раз­дираемые враждой. Этим своевольным феодалам,исполненным сверхчеловеческой мощи и гордыни, противостоит император ФридрихБарбаросса, таинственно воскрешенный после того, как он утонул во времякрестового похода. В пьесе иногда возникает социальная тема (инвективы старшегобург-графа Иова и императора Фридриха), но органического слия­ния этих реальныхмоментов с романтикой и фантастикой “пред-вагнеровского” толка не получилось,драма вышла тяжелове­сной, успеха не имела (в зале раздавался свист) и послетрид­цати представлений была снята с репертуара. Обескураженный ее проваломГюго навсегда отказался от драматургии.

Личная жизньГюго того времени отмечена трагическим событием: 4 сентября 1843 года, когдапоэт с Жюльеттой Друэ находился в трехнедельном путешествии по Пиренеям и Испа­нии,его старшая дочь Леопольдина утонула вместе со своим мужем Шарлем Вакери,катаясь в лодке по Сене. Поэт узнал об этом 9 сентября из случайно попавшейсяна глаза газеты во время остановки на постоялом дворе по пути в Париж. Горе егобыло бесконечным. Год спустя, 4 сентября 1844 года, в день гибели “Дидины”, онсоздает посвященное ее памяти стихотво­рение “В Виллекье”, являющееся одним изшедевров его лирики (вместе с другими стихотворениями, обращенными кЛеопольдине, оно войдет впоследствии в сборник “Созерцания”).

Однако вскореего поглощает политическая деятельность в духе поддержки правящей династии.Беседы с Луи Филиппом становятся все более непринужденными, и нередко“король-гражданин” далеко за полночь провожает своего знаменитого гостя покоридорам Тюильри с факелом в руке. 13 апреля 1845 года король назначает Гюгопэром Франции, что никого не удивляет, но и не приветствуется.

Гюго исправнопосещает заседания палаты пэров (высшая палата тогдашнего французскогопарламента). В течение года он присматривается к окружающей обстановке, затемначинает выступать с речами — о милосердии по отношению к Леконту и Анри,судимым за покушение на короля (1846), о Польше, угнетаемой русским царизмом, оразрешении на въезд во Фран­цию изгнанным представителям семьи Бонапартов, онародной нищете. По своим взглядам он либерал и гуманист, но отнюдь несоциалист и даже не республиканец. Одно время король подумывает о том, чтобысделать его премьер-министром.

Тем временемобщая атмосфера во Франции сгущается. С 1846 года страна находится во властиэкономического кризиса, усугубляющегося неурожаями. В деревнях царил голод,нищета рабочих чудовищна. Народная ненависть к режиму финансовой олигархии,каким была монархия Луи Филиппа, все возрастает. В июле 1847 года при разъездес празднества у герцога де Монпансье Гюго был поражен яростными взглядами и криками, какими толпа провожалагостей. “Когда толпа смотрит на богачей такими глазами, — записал он, — то этоуже не мысли, а события”. В сентябре он пишет: “Старая Европа рушится…завтрашний день окутан тьмой, а существование богачей поставлено под вопросэтим веком как существование знати веком прошедшим”.

22 февраля1848 года власти запрещают один из банкетов, организация которых входила вкампанию либеральной буржуазии в пользу избирательной реформы. Это неожиданновызывает сильнейшее волнение, и размах демонстраций таков, что Луи Филиппрешает уволить в отставку реакционное министер­ство Гизо. Но уже поздно. Вечером23 февраля в стычке перед министерством иностранных дел убито шестнадцатьманифе­стантов, всю ночь их тела республиканцы возят на повозке по Парижу, и кутру столица покрывается баррикадами. После перехода национальной гвардии насторону восставших Луи Филипп отрекается от престола в пользу своегомалолетнего внука, графа Парижского. Собравшиеся в палате депутаты готовыпоручить регентство его матери Елене Мекленбургской, при­ятельнице Гюго, и поэтактивно поддерживает эту кандидатуру, » по настоянию ворвавшихся всобрание рабочих избирается временное правительство, в которое входят поэтЛамартин, адво­кат Ледрю-Роллен, ученый Араго, историк Луи Блан и другие икоторое вскоре провозглашает республику. Эти буржуазные и мелкобуржуазныереспубликанцы не обладали почти никакой реаль­ной властью и не оправдывали ниреволюционных устремлений масс, ни охранительных надежд буржуазии. В свой активони мог­ли занести только снятие всяких ограничительных запретов с прессы,которая переживает в это время необычайный подъем.

Потерявзвание пэра, отмененное республикой, Гюго ста­новится мэром VIII округа Парижа.В апреле он баллотируется на выборах в Учредительное собрание, но терпитпоражение и проходит в депутаты от департамента Сены лишь на дополнительныхвыборах в июне по списку правых. По иронии судьбы и Учредительном собрании онзаседает рядом со своим будущим мергельным врагом Луи Бонапартом, племянникомНаполеонаI, получившим то же количество голосов, что и он.

Наступаютиюньские события 1848 года. В феврале под давлением рабочих временноеправительство провозглашает право на труд и для обеспечения занятости открываеттак назы­ваемые “национальные мастерские”. Когда же в июне 1848 года 120000рабочих было предложено оставить мастерские и выбирать между вступлением вармию или отправкой в про­винцию на земляные работы, рабочие, уставшие отбесконечных обещаний улучшить их участь, поднимают восстание. 23 июняпредместья Сент-Антуан, Тампль, Сен-Жак, Сен-Дени покрыва­ются баррикадами.Смертельно напуганная буржуазия через Учредительное собрание вручаетдиктаторские полномочия гене­ралу Кавеньяку, который топит восстание в крови.Националь­ные мастерские закрываются. Идут массовые ссылки рабочих,восстанавливается сокращенный после революции двенадцати­часовой рабочий день,серьезно урезывается свобода печати.

Позиция Гюгово время июньских событий свидетельствует о том, что он недостаточно разобралсяв их существе. В своей первой речи в Учредительном собрании 20 июня 1848 годаон выступил за закрытие национальных мастерских, не пони­мая, что искусственнаязанятость, которую они обеспечивали, была временной, тактической уловкойбуржуазии. С болью и негодованием Гюго говорил в своей речи о нищете и страда­нияхнарода, ратуя, однако, за мирное разрешение социаль­ных конфликтов. Во времявосстания он обходит баррикады, обращается к рабочим с увещаниями, призывает ихсложить оружие, прекратить кровопролитие. В свою очередь, инсургенты врываютсяв жилище Гюго (в течение трех дней восстания он отрезан от дома) и поджигают его.Тем не менее кровавая бойня, учиненная Кавеньяком, вызвала у него отвращение, ана репрес­сивные меры генерала-диктатора против свободы печати и оп­позиционныхписателей он отозвался протестующей речью с трибуны Учредительного собрания.

Впоследствиив заметке “Я в 1848 году”, включенной в книгу “Океан”, Гюго так обрисовал своюпозицию по отноше­нию к июньскому восстанию: “Либерал, социалист, преданныйнароду, но еще не республиканец, еще напичканный предрас­судками противреволюции, хотя и полный отвращения к осад­ному положению, высылкам без суда иКавеньяком, с его поддельной республикой военных”.

Вскоре послепереселения Гюго из разгромленной квар­тиры на площади Вогезов, где он прожилшестнадцать лет и где бывали Ламартин, Нодье, Дюма, Готье, Нерваль, герцогОрлеанский с женой Еленой и многие другие, писателя посе­щает в его новомжилище на улице Латур-д'0вернь Луи Напо­леон Бонапарт и просит поддержать егокандидатуру в качестве президента республики, выборы которого должны состоятьсяв конце года. Гюго мало что знает о своем посетителе, кроме того, что онплемянник великого дяди, автор брошюр социа­листического толка и неудачливыйзаговорщик, отбывавший при свергнутом режиме заключение в крепости. ЛуиБонапарту удалось, с одной стороны, польстить самолюбию Гюго, говоря о егогромадном влиянии на общественное мнение, с другой — уверить его в том, что онстремится к социальной справедли­вости, порядку и демократии и берет себе заобразец не Напо­леона, а Вашингтона. Ловкому демагогу и политическому аван­тюристуудалось обмануть Гюго, и в ноябре 1848 года в осно­ванной им летом вместе ссыновьями газете “Эвенман” (“Собы­тие”) Гюго начинает кампанию в пользуизбрания Бонапарта на предстоящих в декабре всеобщих выборах.

Отчастиблагодаря Гюго принц Луи Наполеон был избран президентом республики. Будучивнутренне независимым, “надпартийным”, Гюго, однако, тяготеет в это время кправым, по­скольку поддерживает идею порядка и равновесия. Однако по мере тогокак “партия порядка” отказывается от проведения обещанных социальныхпреобразований, Гюго постепенно берет курс на левые круги, которые поначалуотносятся к нему с недоверием.

13 мая 1849года Гюго, числящийся еще среди правых, избирается депутатом от Парижа вЗаконодательное собрание, сменившее Учредительное собрание. Рассорила его с“партией порядка” речь “По римскому вопросу” (15 октября 1849 года), в которойГюго потребовал вывода из Рима французских войск, направленных туда ЛуиБонапартом для восстановления свет­ской власти папы Пия IX, изгнанного народом.

Эта акциябыла предпринята президентом в целях зару­читься поддержкой французскихклерикалов. Таковы же были цели законопроекта Фаллу о народном образовании,согласно которому оно ставилось под надзор католической церкви. Гюго яростнообрушился на этот законопроект, обвиняя его сторон­ников в стремлении“поставить иезуита повсюду, где нет жан­дарма” (речь “О свободе образования” 15января 1850 года). Продолжительные аплодисменты левой части Законодательногособрания вызвали заключительные слова его речи: “Вы не желаете прогресса? У васбудут революции!” Неудивительно, что автору подобной речи принц-президент недоверил министер­ства народного образования, на что Гюго одно время надеялся.

В разгаргражданских смут 28 августа 1850 года после тяжелой болезни умирает Бальзак. Угроба величайшего фран­цузского прозаика на кладбище Пер-Лашез Гюго произноситречь, в которой склоняется перед его гением и противопоставляет величиеушедшего титана ничтожеству пигмеев, дорвавшихся до власти во Франции:“Человек, сошедший в эту могилу,- один из тех, кого провожает скорбь общества. В нашевремя иллюзий больше нет. Теперь взоры обращены не к тем, кто правит, а к тем,кто мыслит, вот почему, когда один из мыслящих уходит, содрогается вся страна.Смерть человека талантливого — это всеобщий траур, смерть гениального человека — траур всенарод­ный”. Что восхищение Бальзаком было искренним, Гюго доказалмногими страницами своего шедевра, “Отверженных”, на которых лежит явная печатьвоздействия творца “Человеческой комедии”.

Между темполитические события во Франции развора­чивались в направлении установленияавторитарного режима. Почувствовав опасность разветвленного монархического заго­вора,Гюго все активнее выступает в газете “Эвенман” и в Законодательном собраниипротив мероприятий, расчищающих дорогу к диктатуре Луи Наполеона. Онобрушивается со всем пылом своего красноречия на избирательный закон, сократив­шийчисло избирателей за счет рабочих, на ограничительные установления для печати,на закон о политических ссылках.

17 июня 1851года Гюго поднимается на трибуну Законо­дательного собрания, чтобы протестоватьпротив пересмотра статей конституции, запрещающих переизбрание президентареспублики на второй срок. Пересмотром этих статей бонапар­тисты старалисьобеспечить повторное избрание Луи Наполеона. Гюго прямо заявил о существованиимонархического заговора и сорвал маску с мнимого защитника республикипринца-пре­зидента: “Как! Разве после Наполеона Великого нам нужен НаполеонМалый?!” После этой речи парижские рабочие впервые выразили Гюго своюподдержку. Получает он свидетельство симпатии и солидарности от Мадзини идругих зарубежных демократов и республиканцев, с которыми у него установилисьсвязи на Конгрессе друзей мира, проходившем под его пред­седательством в Парижев августе 1849 года. Включившись в международное движение, Гюго заявляет освоей поддержке борьбы за отмену рабства в США.

Отклонениепересмотра конституции Законодательным соб­ранием заставляет Луи Бонапарталихорадочно готовиться к государственному перевороту до истечения срока своихпол­номочий в 1852 году. Прежде всего он обрушивается на своих политическихврагов. 30 июля арестован сын Гюго Шарль; в сен­тябре запрещается изданиегазеты “Эвенман” (начинает затем выходить под новым названием “Авенман дюпёпль” — “Восшест­вие народа”); в ноябре подвергается арестудругой сын Гюго- Франсуа Виктор. Сам писатель в ожидании ареста держитна своем ночном столике конституцию, он предвидит государственный переворот,который тем не менее застает его врасплох.

На рассвете 2декабря 1851 года, в годовщину коронова­ния Наполеона I и сражения приАустерлице, Луи Бонапарт насильственно присвоил себе всю полноту власти,декретировал роспуск Законодательного собрания, ввел военное положение,арестовал большинство своих политических противников. Триста депутатов,собравшиеся выразить протест против переворота в мэрии Х округа Парижа, былизаключены в казармы.

Подобные мерыустрашения способны были воздействовать на многих, но не на Гюго. Утром 2декабря он принимает участие в собрании группы депутатов — левых республиканцев на одной из частных квартир, а затем на улицах Парижадержит речи к народу вместе с депутатом Боденом, которого ждет геройская смертьна баррикаде в Сент-Антуанском предместье. Гюго были написаны прокламации “Кармии” и “К народу”, в которых он призывал к отказу от повиновения диктатору. 3декабря рабочие кварталы начали восстание против Бонапарта. На следующий деньбаррикадами покрылись бульвары. Но ар­мия не поддержала народ. Сводный брат ЛуиНаполеона де Морни отдал приказ: “Стрелять без промаха”. Началась настоя­щаябойня: не щадили ни женщин, ни детей. Уже сломлен­ный неудачами своихвыступлений 1848 — 1849 годов, рабочий класс Парижа терпит поражение. 21декабря плебисцит подав­ляющим большинством голосов узаконил государственныйпере­ворот, а год спустя Луи Бонапарт стал “императором фран­цузов” под именемНаполеона III.

В течениедевятнадцати лет существования бонапартистского режима Гюго вел с нимнеустанную борьбу. Некоторое время Гюго находится в Париже на нелегальномположении. Голова поэта оценена в 25000 франков, а позднее он узнает, чтоБонапарт дал понять о желательности его расстрела на месте в случае поимки. 11декабря 1851 года с добытым Жюльеттой Друэ паспортом на имя рабочего ЛанвенаГюго покидает Париж и направляется в Брюссель. Декретом от 9 января 1852 годаГюго объявляется в “изгнании”. До обнародования декрета жене Гюго, Адели,оставшейся пока в Париже, удается благодаря влиятельным связям добитьсясохранения за поэтом авторских прав и жалованья академика, но помешатьраспродаже с тор­гов движимого имущества она не может.

Самая бурная,яркая и драматическая глава в биографии Гюго окончилась, таким образом, внешнимпоражением. Однако поэт удалялся в изгнание с сознанием неизмеримого моральногопревосходства над временно торжествующим авантюристом, обогащенный опытомполитической борьбы и, главное, возрожденный сопричастностью судьбе трудовогонарода. Как он, записав на полях рукописи “Отверженных”, в 1848 году “прервалработу” пэр Франции, а продолжил “изгой”. Политические события отвлекали Гюгоот литературного творчества, хотя и в годы смуты он продолжал работу надбудущим сборником “Созерцания” и над “Нищетой”. Но только благодаря событиям1848 — 1851 годов Гюго стал великим национальным писателем, популярнейшимпредставителем французской литературы в мире.

Гюго смужеством и достоинством переносит свое новое положение политическогоизгнанника. “Надо достойно пройти парадом, который может окончиться быстро, номожет быть и долгим”, — пишет он 22 февраля 1852 года. Для него и его близкихначинается пятилетнее “бивуачное” существование, ко­торое окончится лишь сприобретением Отвиль Хауза на остро­ве Гернси.

В БрюсселеГюго остается в течение семи месяцев. 15 де­кабря сюда прибывает Жюльетта Друэ,налаживающая его быт (жена пока охраняет его интересы в Париже). Гюго внешнепоста­рел, лицо его изборождено морщинами и складками, он отяжелел, пересталследить за прической, небрежен в одежде, жалуется (не вполне обоснованно) настесненность в средствах. К умеренности обязывает его, как он считает, и егоположение изгнан­ника. “На мне сосредоточены все взоры, — пишет он жене 19января.- Я открыто и горестно живу в труде и лишениях”. Гюго рассчитывает вБрюсселе завершить рукопись “Нищеты” (“Отвер­женных”), привезенную с собой изПарижа, но политические стра­сти берут верх, и роману еще немало придется ждатьсвоего часа.

В концеянваря к Гюго в Брюссель приезжает выпущен­ный из тюрьмы сын Шарль, ипостепенно вокруг них обра­зуется целая колония французских политэмигрантов.Они обсуж­дают происшедшие события, делятся воспоминаниями. В этой атмосфереГюго задумывает детальную историю государствен­ного переворота, которую назовет“История одного преступ­ления”. Законченная в основном в Брюсселе, книга не нашлаиздателя ввиду крайней резкости своего тона и была опубли­кована в доработанномвиде лишь в 1877 году, когда во Фран­ции республике снова угрожал монархическийзаговор мар­шала Мак-Магона.

“Действующеелицо, свидетель и судья, я настоящий исто­рик”,- пишет Гюго жене. Относительнопоследнего Гюго оши­бался. “История одного преступления” и выросший из нее пам­флет“Наполеон Малый” (1852) — это скорее яростные памфлеты, не щадящие выражений вразоблачении и дискредитации Луи

Бонапарта иего приспешников почти исключительно с мораль­ных позиций, вне анализаполитической и социальной ситуации во Франции, приведшей к бонапартизму. КарлМаркс писал по этому поводу в предисловии ко второму изданию своей работы “18брюмера Луи Бонапарта”: “Виктор Гюго ограни­чивается едкими и остроумнымивыпадами против ответствен­ного издателя государственного переворота. Самоесобытие изоб­ражается у него, как гром среди ясного неба. Он видит в нем лишьакт насилия со стороны отдельной личности. Он не заме­чает, что изображает этуличность великой вместо малой, приписывая ей беспримерную во всемирной историимощь личной инициативы”.

Тем не менеепропагандистская роль памфлета “Наполеон Малый” была огромной. Он выдержалдесять изданий, тайно ввозился из Бельгии во Францию, будоражил умы, склоняя ихк оппозиции режиму, представавшему под пером Гюго воплощением преступности ибезнравственности.

Гюго понимал,что после публикации “Наполеона Малого” он не сможет оставаться в Бельгии,признавшей режим Луи Бонапарта и принявшей в декабре закон о деятельности ино­странцевна своей территории. Он обращает свои взоры в сторону Лондона, центраевропейской политэмиграции (там, в частности, находились близкие ему по духуКошут и Мадзини), а затем избирает франкоязычный английский остров Джерси. Доотъезда писатель заключает договор на общедоступ­ное издание своих сочинений сиздателями Этцелем и Мареском. 2 августа 1852 года он в Лондоне, где делаеттрехдневную, не приносящую ему удовлетворения, несмотря на встречи с Мадзини иКошутом, остановку и 5 числа, в день выхода в Брюсселе “Наполеона Малого”,вместе с сыном Шарлем сходит на берег в Сент-Элье, административном центреострова Джерси. Здесь их встречают заранее прибывшие г-жа Гюго с дочерью Адельюи преданный ученик Вакери (брат погибшего вместе с Леопольдиной). Шестого наостров приезжает Жюльетта Друэ, а затем, по выходе из тюрьмы, второй сын — Франсуа Виктор. Гюго опять испытал сильнейшее потрясение, ему приходилосьначинать все как бы заново. Но можно сказать, что на Джерси и начался Гюго “настоящий”,вкладывая в последнее слово поня­тие подлинности как по отношению к писателю,так и по отноше­нию к реальности (раннего Гюго, отдавая дань его одаренности,считали не в ладу с действительностью и Бальзак, и Гете, и Пушкин).

Гюгопоселяется в большом белом доме на берегу моря под названием Марин-Террас.Первое время он наслаждается отдыхом, прогулками, морскими купаниями, рыбнойловлей. 3 активную работу принимается в октябре 1852 года. Каждый день писательзапирается в своем кабинете на втором этаж и работает перед окном, обращенным всторону моря. Он обуреваем яростным, пламенным гневом против виновникагосударственного переворота и не устает бичевать его как в стихах так и вчрезвычайно возбужденных разговорах. В мыслях о подводит итог большому отрезкужизненного пути, думает наступающей старости, но прежде всего о судьбе Францииоказавшейся под властью ничтожного проходимца, по отношению к которому онсчитает необходимым совершить акт мести!

Этим актоммести явился сборник “Возмездие”, над стих< творениями которого Гюго работалв течение восьми месяце с октября 1852 года, но появился в свет он только 25ноября 1853 года, причем Этцель выпустил два издания — одно с пропускаминаиболее резких мест (на титульном листе сборник местом издания указывалсяБрюссель) и другое — полное, с вымышленным указанием “Женева и Нью-Йорк,Всемирная типография, Сент-Элье”, дабы обезопасить книгу от судебногопреследования бельгийскими властями; это последнее издание отдельными листамитайно ввозилось во Францию и брошюровалось на месте. Успех ее был огромен.После тринадцати лет молчания Гюго заявил о себе как поэт, полностью обновившиесли не творческую манеру, то тематику своей поэзии.

“Возмездие”считается самой гневной книгой французе” поэзии: в ней более шести тысячстихотворных строк, и свыше половины из них — это неистовые обвинения,язвительные нападки, грубая, иногда почти площадная брань, подчиненные строгойчеткости александрийского размера. “Ювеналов бич” французской поэзии послевеликого мастера политической сатиры XVI века Агриппы д'Обинье оказался внадежных руках Сборник буквально ошеломил читателей, привыкших к “прежнему”Гюго, и окончательно заявил о переходе Гюго в ряд демократическихреспубликанцев, на позиции активных поборников справедливого политического иобщественного устройств В “Возмездии” Гюго впервые рисует картину светлогобудущее! человечества (“UltimaVerba”), и впоследствии она не раз будетпредставать перед его поэтическим взором. Присутствует он в частности, и вследующем за “Возмездием” поэтическом сборнике “ Созерцания ”.

“Созерцания”вышли в свет 23 апреля 1856 года одновременно в Брюсселе к Париже (Наполеон IIIвынужден был держать “открытой” дверь для великого национального писателя;произведения Гюго, кроме содержавших личные выпады против императора,продолжали издаваться во Франции, освещаться критикой в газетах и журналах).

Замысел“Созерцаний” возник еще в 1835 — 1838 годах и был вызван к жизни тем мощным подъемом поэтическихсил, которые Гюго испытывает в джерсейском уединении. Тогда Гюго намеревалсяназвать книгу “Созерцания Олимпио” (именем Олимпио Гюго обозначал лирическуюсторону своей личности). В 1846 году он собирает, уже под названием“Созерцания”, известное количество “неизданных стихов”. В августе 1852 года онговорит о “томе стихов… который будет готов через два месяца”, а в сентябре окниге, которая объединяла бы граж­данскую и личную поэзию и делилась бы на двечасти — “Неког­да” и “Ныне”, как делятся “Созерцания” в своем окончатель­номвиде. Затем перевес политической поэзии побудил Гюго выделить ее в особую книгу- “Возмездие”. Следующую книгу он решил отдать целиком “чистой” поэзии. “Послеэффекта красным, эффект голубым”,- писал он 21 февраля 1854 года своему ученикуПолю Мёрису.

В предисловиик сборнику Гюго торжественно заявляет:  “… эту книгу надо читать так, словноее написал человек, кото­рого уже нет в живых. Двадцать пять лет жизнизаключено в этих двух томах”. “Созерцания”, являясь как бы интимным дневником,разговором с самим собой, обращены к впечатле­ниям, размышлениям ивоспоминаниям поэта о 1834 — 1855 годах: “Если бы это не звучало несколькопретенциозно, их можно было бы назвать “Воспоминания души”.

В“Созерцаниях” Гюго сделал большой шаг вперед по пути к классической простоте, котказу от театральной позы, декламационной приподнятости, искусственности инапыщенности. И здесь, правда, встречаются “антологические” стихотворения илишаблонные общие места, но в целом сборник представ­ляет поэзию Гюго с еенаиболее сильной стороны, в нем содер­жится большое число его поэтическихшедевров. Искренность, неподдельность тона произвели ошеломляющее впечатлениена современников Гюго, которых поразила способность поэта к постоянномуобновлению. Книга имела исключительный успех.

“Созерцания”состоят из шести циклов, делящихся на две части по отношению к дате гибелиЛеопольдины Гюго (1843) — “Некогда” (стихи 1830-1843 годов) и “Ныне” (стихи1843-1856 годов), причем датировки под стихотворениями не всегда обозначаютвремя создания, зачастую лишь соотнося стихотворение с тем или иным событиямжизни Гюго.

В первых трехциклах — “Заря”, “Душа в цвету” и “Борь­ба и мечты” преобладают стихотворения,близкие по своему поэтическому настрою к поэзии 1830-х годов. В цикле “Заря”гово­рится о юношеской восторженности, о радости открытия мира, о  первыхлитературных успехах. В пространном “Ответе на обвинение” Гюго повествует о тойреволюции, которую он произвел во французской литературе, излагает принципысвоей поэтической реформы, суть которой в демократизации поэзии. Цикл “Душа вцвету” воспевает любовь, мечтательность, красоту окружаю­щего мира. В цикле“Борьба и мечты”, хотя он относится еще к части “Некогда”, появляется темаземного зла, тяжелых жиз­ненных испытаний, социальной несправедливости(стихотворение “Melancholia”, навеянное известной картиной Дюрера, изобра­жающейскорбного ангела, исполненного печали за род челове­ческий). Заключительноестихотворение цикла — “Magnitudoparvi” (“Величие смиренного”) переводит в символический планоб­раз смиренномудрого созерцающего пастуха, которому открыты тайны мирозданияи общение с Богом. Отныне эта пантеистиче­ская тема станет одной из ведущих впоэзии Гюго. Четвертый цикл — “Paucameae” (“Моей крошке”) открывает раздел“Ныне” и целиком посвящен дочери и переживаниям и размышлениям, связанным с еесмертью (“Привычку милую имела с юных лет...”, “Едва займется день, я сутренней зарею...”, “В Виллекье”, “Mors” — “Смерть”). В следующихциклах находит развитие об­раз поэта-созерцателя, находящегося во власти своихвидений. В цикле “В пути” это размышления о жизни (“На дюне”), над ееповседневными картинами (“Нищий”, “Пастухи и стадо”). В цикле “На краюбесконечности” перед нами образ пророка, полного решимости разгадать загадкубытия (стихотворение “Ibo” — “Пойду”).

Никогда Гюгоне удавалось объединить в одном поэтиче­ском сборнике такое разнообразиепоэтического материала, и никогда он не достигал такой глубины в трактовкесвоих поэти­ческих тем, как в “Созерцаниях”. Поэтическое искусство Гюго в этомсборнике достигает своей вершины.

Сборник“Созерцания” принес Гюго большой коммерче­ский успех. Это было очень кстати,ибо поэту хотелось иметь надежное пристанище для себя и своей семьи. Дело втом, что еще в 1855 году ему пришлось покинуть свое джерсейское убежище. Послеофициального визита Наполеона III в Лондон (шла Крымская война, за событиямикоторой Гюго следил с большим интересом) английская королева Виктория летом1855 года отправилась, в свою очередь, во Францию, что при­вело к публикации вЛондоне французским изгнанником Фелик­сом Пиа протеста, составленного в самыхрезких выражениях. Газета эмигрантов, проживавших на Джерси, перепечатала его.Редактор и двое его сотрудников были немедленно высланы. Гюго, не одобрявшийформу, в которую Пиа облек протест, тем не менее выразил солидарность сгазетой. Результатом была высылка всех французских эмигрантов. 31 октября 1855года Гюго с семьей отплыл с Джерси на соседний остров Нор­мандского архипелагаГернси. Здесь он 16 мая 1856 года, после выхода “Созерцаний”, покупает дом № 38за 24000 франков и называет его Отвиль-Хауз, после некоторых колебаний неназвать ли его Либерти — Хауз (Дом Свободы). В августе он пишет Жюлю Жанену:“От первой балки до последней чере­пицы “Созерцания” оплатят все. Эта книгадала мне крышу над головой...” Преимущество этого приобретения было в том, чтооно затрудняло высылку Гюго, поскольку он становился домовладельцем иналогоплательщиком, неудобство — в том, что оно привязывало писателя к Гернси,хотя надежд на ско­рое возвращение во Францию у него поубавилось: режим Напо­леонаIII был признан Англией, Крымская война окончилась победой Франции и Англии надРоссией и заключением закреп­лявшего ее Парижского мирного договора 1856 года,императрица Евгения родила Наполеону долгожданного наследника престола. Как быто ни было, Отвиль-Хауз обеспечивал Гюго независимость и возможность трудитьсяи стал чем-то вроде французской Ясной Поляны, откуда в течение четырнадцати летраздавался громовой непокоренный голос поборника свободы и справедливости.

Как и наДжерси, Гюго подчиняет свой день строгой дисцип­лине. Встает он рано,обливается холодной водой, затем ему приносят к завтраку два яйца и черныйкофе, после чего он совершает ребяческий по внешности ритуал: посылаетвоздушные поцелуи в направлении соседнего дома, где живет Жульетта Друэ; зна­комдля нее, что ночь прошла хорошо, служит белая салфетка, вывешенная на перилахбалкона. До полудня Гюго работает в за­стекленной вышке над домом, откуда вясную погоду видно нормандское побережье и где он чувствует себя как бы в от­крытомнебе, “посреди вечных материй”. В полдень к столу Гюго, всегда открытому длямногочисленных гостей, сходятся фран­цузские изгнанники, посетители с материка,многочисленное жен­ское общество, которое он всегда весьма ценит. После второгозав­трака Гюго обычно встречается с Жюльеттой Друэ, и они вместе отправляютсяна прогулку по живописным местам острова. Около трех часов дня Гюговозобновляет работу до обеда и старается к 10 часам вечера быть в постели. Этотрежим обеспечивает ему хорошее здоровье и настроение, исключительнуюработоспособность и удовлетворение результатами своего интенсивного труда.

В отличие отГюго семья его, к которой также присоединилась сестра г-жи Гюго, тяготитсяпребыванием на острове, но в тече­ние трех лет полностью разделяет изгнаниепоэта, что дается ей нелегко, ибо гернсейское “общество” держит их нарасстоянии." Старший сын Шарль Гюго занят фотографией и любовнымиинтрижками, составляет биографический очерк “Люди изгнания”; младший ФрансуаВиктор, уравновешенный и усидчивый, затевает точный прозаический перевод всегоШекспира, который бу­дет выходить в свет с 1859 по 1866 год и принесет ему ува­жениезнатоков. Склонная к меланхолии дочь Адель музицирует на фортепьяно, а вперерывах ведет подробный “Дневник изгна­ния”, полный жалоб на тоскливоесуществование.    Г-жа Гюго, на основе собственных воспоминаний и“романтизированных” свидетельств мужа, пишет, иногда под его прямую диктовку,известную книгу “Виктор Гюго по рассказам одного из свидетелей его жизни” (опубликованав 1863 году).                     

Ободренныйуспехом “Созерцаний”, Гюго чувствует себя во власти поэтического вдохновения.По совету своего изда­теля Этцеля он принимается за активную работу надсборником “маленьких эпопей”, небольших поэм на сюжеты мифо­логии, Священногописания, житийной литературы и всеобщей истории. Так появилась знаменитая“Легенда веков”, первая серия которой вышла в свет в октябре 1859 года. Выходкниги был значительным общественным и литературным событием. С одной стороны, книгазаявляла соотечественникам Гюго о том, что их крупнейший национальный поэтнаходится в изгнании в знак протеста против существующего в стране режима, кото­рыйвынужден тем не менее считаться с ним, не осмеливаясь даже чинить препятствия кизданию его книг на родине, не­смотря на гордый отказ эмигранта вернуться воФранцию по всеобщей амнистии 1859 года (18 августа он заявил в своей“Декларации” по поводу этого события: “Я вернусь, когда вернется свобода”). Сдругой стороны, “Легенда веков” свиде­тельствовала о том, что не только непотускнели, а во многом приобрели новую яркость краски поэтической палитрыГюго, но и творческие возможности романтизма, принципам которого писательоставался верен до конца, еще далеко и далеко не исчерпаны. Во Франции сошли сосцены такие поэты-романтики, как Альфред де Мюссе и Жерар де Нерваль, в 1857году гром ко заявили о себе предтеча символизма Шарль Бодлер со своими “ЦветамиЗла”, осужденными наполеоновской юстицией предтеча натурализма Гюстав Флобер с“Г-жой Бовари”, едва избегший осуждающего приговора, а гернсейский патриарх из­влекалвсе новые и новые звуки из своей романтической чары, приковывая к себе всеобщеевнимание и вызывая удив­ление.

Гюгопродолжал работать над “Легендой веков” до конца своей жизни (вторая сериявышла в свет в 1877 году, третья — в 1883 году; при публикации третьей серииГюго заново пере­группировал весь состав сборника). Основной замысел произве­дения-показать движение человечества к светлому и счастли­вому будущему, начиная отпервой стадии — “От Евы до Иисуса триста” и до “Двадцатого века”, а затем“Запредельного вре­мени”. В стихотворении “Видение, из которого родилась этакнига” (вторая серия) содержание “Легенды веков” опреде­ляется Гюго так: “Этоэпопея человечества, горькая, исполинская, вся в руинах”. Показывая историючеловечества, его по­исков, заблуждений, страданий и обретений через еголегенды, Гюго обнаруживает несравненный живописный дар (“Герои­ческийхристианский цикл”, “Странствующие рыцари”, “Восточ­ные троны”). Философскоесодержание сборника прекрасно пе­редают такие вещи, как “Сатир”, “Открытиеморя”, “Открытое небо”. Любовь, подлинными хранителями которой являются простыелюди (“Бедняки”), и сострадание (“Жаба”) предстают в эпопее как залог спасенияи искупления человечества.

Мощностьпоэтического дыхания Гюго в “Легенде веков” поразительна, слияние эпического илирического начал не знает себе равных в мировой поэзии. В ряде случаев он,варьируя темы высочайших вершин мировой словесности, создает равновеликие импроизведения (библейская Книга Руфи подвигла его на создание “Спящего Вооза”,вдохновенного и неповтори­мого гимна союзу мужчины и женщины, в котором внутрен­нийтрепет перед этим великим таинством сопровождается чув­ством несказаннойблагодарности за дар жить в этом мире, ощу­щать дивную красоту вселенной, еегармонию и совершенство).

Выпустив всвет первую серию “Легенды веков”, Гюго обращается к работе над начатой ранеепоэмой “Конец Сатаны”. Гернсейское уединение способствует продуктивнойтворческой ра­боте, тем более что Отвиль-Хауз постепенно пустеет. В январе 1858года г-жа Гюго вместе с дочерью впервые отъезжает в Париж под предлогомпоправления здоровья Адели, и затем их отлучки становятся все более частыми.Порываются покинуть отцовский кров и сыновья, упрекающие отца за прижимистостьпо отношению к семье и щедрость к чужим (треть текущих расходов Гюго идет наподарки и помощь изгнанникам, нуждающимся и нищим). 3 октября 1858 года Гюгозаносит в свою записную книжку горькие слова: “Дом твой; тебя оставят в немодного”. Верной ему до конца останется лишь Жюльетта Друэ. В затихшемОтвиль-Хаузе Гюго творит, по выражению Жюля Мишле, “с энер­гией сангвиническойнатуры, постоянно подстегиваемой морским ветром”.

Однако поэтчутко прислушивается к тому, что происходит в мире. В декабре 1859 года онподнял голос в защиту борца за освобождение негров в США Джона Брауна,приговоренного к смертной казни. Его обращение к американским властям оста­етсябезрезультатным: 16 декабря Браун был повешен. Тогда, обращаясь к мировомуобщественному мнению, Гюго отдает награвировать собственный рисунок“Повешенный” с датой 2 декабря (дата осуждения Брауна, как и дата государствен­ногопереворота во Франции). Ввоз этой гравюры во Францию был немедленно запрещен.Гюго выступает против начавшейся в это время волны колониальной экспансии,жертвами которой становятся Тонкий, Мексика, Китай. Он выражает свою соли­дарностьс такими борцами за демократию и национальное объединение, как Линкольн иГарибальди, с участниками восстания за независимость Польши, с деятелямирусского освободи­тельного движения. Прежнее прекраснодушное возмущение про­тивнесправедливости сменяется у Гюго активным вмешатель­ством вобщественно-политическую борьбу. Его республиканские убеждения мало-помалуперерастают в социалистические, окра­шиваются интернационализмом.

Ранней весной1861 года Гюго совершает поездку на конти­нент в сопровождении Жюльетты Друэ,исполняющей обязанности секретаря; он едет в Бельгию, где поселяется вМон-Сен-Жане, неподалеку от поля битвы при Ватерлоо. Цель Гюго-  тщательно све­ритьна месте обстоятельства битвы при Ватерлоо, описание которой в “Отверженных”превратится в монументальное полотно. Гюго обходит деревни, разговаривает сфермерами, расспрашивает последних свидетелей грандиозного боя, собирая точныедетали, которые придадут его повествованию выпукло зримый и в то же времянапряженно драматический характер, достигающий своей кульминации в сцене атакиконницы Нея, падающей в Оэнский овраг

Творческиобогащенный, Гюго возвращается на Гернси. Здесь его ждет большое огорчение: сынШарль сообщает отцу, что решил не возвращаться на остров и не “играть комедию”ссылки 4 октября поэт изменяет слову, данному издателю Этцелю и заключаетдоговор на издание “Отверженных” с Лакруа, ” поистине царских условиях — затриста тысяч франков. И тут же на Гюго обрушивается еще большая беда:неврастения его дочери Адели переходит в безумие, она преследует молодогоангличанина, лейтенанта Пинсона, решив, что он обещал на ней женить­ся,разыскивает его вплоть до Канады, затем живет на Барба­досе, откуда ее почти внеузнаваемом виде и совершенно невменяемом состоянии привозят в 1872 году народину; здесь ее ждет лечебница, где она проводит остальную долгую жизнь,скончавшись в 1915 году.

С апреля 1862года в Париже начинают выходить первые тома десятитомного издания“Отверженных”. Роман имеет потрясающий успех, его буквально рвут на части,перед книжной лавкой Лакруа собираются толпы, берущие ее приступом, занесколько недель продано 50 000 экземпляров. Широкий, де­мократический читательв восхищении, консервативно или эстет­ски настроенные критики не скрываютраздражения. Барбе д'Оревильи завистливо злословил: “Массам нет никакого деладо таланта, если только он не вульгарен, как они”. Подобные суждения свидетельствовалилишь о том, что Гюго полностью вышел за рамки, в которых он мог быть, с темиили иными оговорками, приемлем для официального общества своего вре­мени.Отныне он принадлежал народу, который увидел в зер­кале этой грандиозной эпопеисвою судьбу, почувствовал, что писатель близко принимал к сердцу страданиянарода, оценил его непоколебимую веру в моральное возрождение и конеч­ноеторжество “отверженных”.

Книгапредставляет собой сложный сплав разнообразных начал: назидательного, иногдастоящего на самой грани наивности повествования, приключенческого романа,лирической исповеди, реалистического исследования нравов. Подлинное,неформальное единство этому сообщает последовательно испол­ненный замысел — показать социальное зло и пути его искоренения. “До тех пор, — заявляет Гюго впредисловии к роману, — пока силою законов и нравов будет существоватьсоциальное проклятие, которое среди расцвета цивилизации искусственно соз­даетад… до тех пор, пока не будут разрешены три основные про­блемы нашего века — принижение мужчины вследствие принад­лежности его к классу пролетариата,падение женщины вследствие голода, увядание ребенка вследствие мраканевежества… до тех пор, пока будут царить на земле нужда и невежество, книги,подобные этой, окажутся, быть может, небесполезными”.

Герой эпопеиЖан Вальжан является символом возрожде­ния человечества, пробужденного отвекового коснения светом любви и милосердия. Ставший почти святым, этот бывшийка­торжник воплощает в жизни те начала активного человеколю­бия. которые онвоспринял от “купившего его душу” преосвя­щенного Мириэля — “Бьенвеню”:помогает Фантине, воспитывает Козетту, спасает Мариуса, щадит Жавера, устраняетсебя с пути обожаемой приемной дочери, чтобы не мешать ее семей­ному счастью.Только в страдающем, отверженном, гонимом на­роде заключено подлинное величиедуха и благородство серд­ца, только в нем залог спасения мира — таков смыслбессмерт­ного романа Виктора Гюго.

Вслед за“Отверженными”, эпопеей о жизни Франции вре­мени его молодости, Гюго написал эпопеюо рыбаках Гернсея, острова, приютившего писателя в изгнании. Впервые мысль обэтом произведении появилась у Гюго в 1859 году. Посетив соседний с Гернсеемостров Серк, Гюго заинтересовался трудом рыбаков, суровым скалистым прибрежнымпейзажем, морскими “чудовищами” — спрутами. В записных книжках и рабочих папкахГюго начала 60-х годов накапливается множество за­меток о ветрах, бурях,приливах, отливах, морской флоре и фа­уне. Все эти материалы предназначалисьписателем для книги “Жильят-лукавый”, позднее названной им “Труженики моря”.Написание произведения потребовало у Гюго менее года работы(роман был начат 4июня 1864 года и закончен 29 апреля 1865 года). Гюго писал “Тружеников моря” сувлечением, со­провождал рукопись многочисленными рисунками. Он не соби­ралсясразу издавать ее, но потом уступил настойчивым прось­бам издателя Лакруа ипродал ему право издания “Труже­ников моря” вместе со стихотворным сборником“Песни улиц и лесов”.

Роман вышел всвет 12 марта 1866 года и имел большой успех. Молодой Золя, начинавший в этигоды поход против романтизма, дал в газете “Эвенман” весьма благосклонный от­зыво романе: “Здесь поэт предоставляет свободу своему серд­цу и воображению. Онбольше не проповедник, не участник спора. Перед нами предстает грандиозноевидение, создан­ное этим мощным умом, запечатляющим схватку человека свечностью”. Золя в общем верно понял замысел автора. “По­сле утешения иоздоровления Нищеты, — писал Гюго в набро­ске предисловия к роману, — авторпытается прославить Труд. Труд! что есть более великого! Цивилизация есть нечто иное, как человеческий труд, обращенный в капитал. Труд разнолик, как ипрогресс. Самая возвышенная борьба, которую ведет че­ловек, — это его борьбапротив стихии. Это первая форма труда. Автор должен начать с нее. Он поставилчеловека лицом к лицу с безбрежностью”.

Верныйромантическому принципу “местного колорита”, Гюго насытил свою книгу морскимитерминами и выражения­ми. Кроме того, он предпослал ей вступительную частьисторико-географического характера под названием “Ламаншский архипелаг”, вкоторой шла речь о природе островов, жизни рыбаков, их обычаях, верованиях исуевериях. Правда, убежден­ный своим издателем, Гюго, не желая отяжелятьповествова­ние, первоначально отказался от публикации вступительной части(впервые она появилась в издании 1883 года).

В “Труженикахморя” нет размаха и масштабности предыдущего романа Гюго — “Отверженные”.Персонажи книги немногочисленны, фабула романа предельно проста. Старыйгернсейский корабел, месс Летьери, благодаря проискам своего компаньона, сьераКлюбена, лишается парового судна “Дюранда”, застрявшего в Дуврском утесе. Рукаего дочери Дерюшетты обе­гана тому, кто сумеет вернуть ему дорогостоящуюмашину, (часть I). Жильят, молодой рыбак, пользующийся дурной славой из-засвоей нелюдимости, предпринимает попытку спасения, и она удается ему, благодаряего упорству и изобретательности, несмотря на многочисленные трудности, венцомкоторых является морская буря и поединок с гигантским спрутом (часть II). Но повозвращении Жильят отказывается от Дерюшетты: она любит пастора Джоэ-Эбенезера,некогда спасенного Жильятом. Отдав Дерюшетту другому, Жильят выбирает для себясмерть в море, от которой он избавил своего счастливого соперника.

Как мы видим,социальный конфликт в этом романе, в отли­чие от других романов зрелого Гюго,почти не выражен. Можно, конечно, с известной натяжкой считать, что причинатрагедии главного героя романа в том, что ему, простому рыбаку, не можетответить взаимностью девушка из иной среды, но для са­мого Гюго, для еговнимательного читателя смысл книги не в этом.

Названиекниги дает понять авторский замысел. Как и “От­верженные”, “Труженики моря”первоначально названы по имени героя — “Жильят-лукавый”, то есть колдун. Заменаназвания, на которую Гюго решился не без колебаний, имела целью перенестивнимание с индивидуальной судьбы героя на судьбу человеческую”, размышлениями окоторой пронизано все творчество Гюго. После эпопеи борьбы человека со всей тя­жестьювраждебного ему “закона” в “Отверженных” Гюго задумал показать борьбу человекас силами природы.

Борьбу этуведет романтически исключительная личность, напоминающая героев другихпроизведений Гюго. Как и Жан Вальжан, и даже в большей степени, Жильят одинок,приближаясь в своем одиночестве к герою “Собора Парижской Богоматери”Квазимодо. Гюго заставляет Жильята затратить сверхчеловеческие усилия наспасение “Дюранды”, описание которых занимает всю вторую часть романа. Однакоэто не все и, мо­жет быть, не самое главное в подвиге героя. Как и ЖануВальжану, Жильяту предстоит еще главный подвиг — подвиг само­отречения во имясчастья любимого существа. Однако в отличие от Жана Вальжана, который, верныйвеликим принципам милосердия, нашел в себе силу совершить этот подвиг, несовершая над собой казни, Жильят по своей воле уходит из жиз­ни, максимально“приближая” свое самоубийство к естествен­ной смерти, как бы растворяясь вприроде, что отвечало пан­теистическим сторонам мироощущения самого Гюго.

Такова, вобщих чертах, проблематика книги. Однако характеристика ее была бы далеко неполной, если бы мы не сказали о том, что она является также грандиозной эпо­пеейморя. Использовав многочисленные заметки, сделанные во время путешествия наостров Серк в 1859 году, выписка из книг и журналов, материалы различных специальныхспра­вочников и языковых словарей, Гюго смелой, вдохновенной кистью, силойсвоего чисто поэтического дара создал неповторимую, единственную в своем родепоэму о море, впечатляющую как своим размахом, так и большими знаниями того,что так или иначе связано с морской жизнью. Это поистине эпос моря, которое какбы пропитало страницы книги запахом соли и водорослей, моря безграничного ибесконечно изменчивого, то будто бы покорного, то страшного в своемторжествующем гневе.

На этом фонеи труд Жильята по спасению “Дюранды” и его схватка со спрутом даны в каких-тоциклопических масшта­бах, как бы превращая его то в Персея, то в св. Георгия,то делая подобным героям поэтической “Легенды веков” Гюго! Нельзя не признать,что мало найдется в мировой литературе произведений, в которых так был быопоэтизирован, возвели чей человеческий труд, дух человека, в конечном итогеторжествующий над слепой стихией.

Одновременнос интенсивным творчеством Гюго занимало! и политической деятельностью. Осенью1867 года он обрушивается в выпускаемой им газете — “Гернсейский голос” — сновы ми яростными нападками на Наполеона III. В отместку императорские властизапрещают возобновление в Париже “ Рюи Бласа”,в то время как в июне этого же года “Эрнани” триумфально прошла в театреКомеди-Франсез. Теперь Гюго часто выезжает на материк, в Брюссель, гдеобосновалась его жена с семьей сына Шарля.

Здесь 25августа 1868 года Адель Гюго разбил паралич и 27 августа она скончалась наруках мужа.

В маеследующего, 1869 года, в то время как в Париже ,1Чинает выходить оппозиционнаягазета “Лё Раппель” (“Призыв”), издаваемая сыновьями Гюго, он выпускает в светроман “Человек, который смеется”, действие которого развертыва­ется в Англииконца XVII — начала XVIII века. В письме к издателю Лакруа от декабря 1868 годаГюго как бы оправ­дывается в злоупотреблении исторической тематикой, к которойего приучила романтическая мода: “… я никогда не писал ни исторической драмы,ни исторического романа.… Моя манера состоит в том, чтобы писать о подлинномчерез вымышленные персонажи”. С некоторым преувеличением Гюго заявляет о том,что история для него это декорация, на фоне которой движут­ся его персонажи, иматериал для проверки его идей. Но как и “Отверженные”, “Человек, которыйсмеется” в первую очередь роман социальный. Герой романа Гуинплен,обезображенный в детстве компрачикосами по приказу короля, — это символстрадающего, гонимого, изуродованного народа. Симпатии Гюго прежде всего настороне несчастных и отверженных. В то же время Гюго подчеркивает, что толькосреди них можно найти подлинные сокровища духа и любви. За страшной оболочкойГуинплена скрывается чуткая, самоотверженная и любящая душа. Гюго отводит емупочти апостольскую роль, когда в па­лате лордов он представительствует передвласть имущими за все человечество: “Вы считаете меня выродком! Нет. Я — сим­вол.О всемогущие глупцы, откройте глаза! Я воплощаю в себе все. Я представляю собойчеловечество, изуродованное властите­лями. Человек искалечен. То, что сделаносо мной, сделано со всем человеческим родом: изуродовали его право, справедли­вость,истину, разум, мышление, так же, как мне изуродовали глаза, ноздри и уши...”

Схудожественной точки зрения роман “Человек, который смеется” неравноценен. Внем немало мелодраматических эффектов, резких контрастов, сырого историческогоматериала, стилистической небрежности. Но надо сказать, что с “барочной”стороной книги связаны и некоторые самые сильные ее страни­цы (зрелищевиселицы, эпизод с обнаружением малютки Деи Урсусом).

Послепубликации “Человека, который смеется” Гюго неко­торое время живет в Бельгии, азатем в сентябре 1869 года отправляется в Швейцарию, где в Лозанне собираетсяКонгресс мира, избравший его своим председателем. Перед международнойаудиторией, в которой представлены различные левые пар­тии — от республиканцевдо марксистов, Гюго произносит при­поднятую речь, в которой звучит понятаявсеми по-разному фраза: “Я приветствую будущую революцию!” Произносит ее тотсамый Гюго, который некогда присутствовал на торжест­вах коронации Карла Х вРеймсе, где в последний раз во фран­цузской истории толпы золотушных чаялиполучить исцеление от наложения рук “христианнейшего короля” Франции...

Послерождения 28 сентября внучки Жанны, которая вме­сте с внуком Жоржем будетутешением его старости, поэт воз­вращается в Брюссель, чтобы посмотреть навнучку, а 5 но­ября вновь на Гернси, где принимается за работу, сочиняя сти­хи,которые войдут в сборники “Вся лира” и “Мрачные годы”.

Наступаетсуровый для Франции 1870 год. Наполеон III 19 июля объявляет войну Пруссии,которая поддержива­ла неугодную Франции кандидатуру одного из немецких принцевна испанский престол. Гюго принципиальный про­тивник войн. В своем гернсейскомсаду он вырастил “Дуб Соединенных Штатов Европы” (его можно видеть там и по сейдень). События, в которые вовлечена родина, не могут оставить его равнодушным.15 августа он на материке, в Брюсселе. Свою позицию Гюго сформулировал в одномиз стихотворений: “он желает Франции  Аустерлица, а империи — Ватерлоо”. Какизвестно, 2 сентября в результате Седанской катастрофы капитулироваластотысячная французская армия, и “император французов” стал пленникомВильгельма I. Это было крахом империи. С 3 сентября в Париже стали раздаватьсянастойчи­вые требования упразднения монархии. В воскресенье, 4 сен­тября, народзаполняет Бурбонский дворец, где заседает палата депутатов, и вскоре вгородской ратуше депутат от Парижа Леон Гамбетта провозглашает Республику.

При известиио падении империи Гюго спешит в Париж. 5 сентября в кассе Брюссельского вокзалаон берет билет до Парижа и садится в поезд. Переезжая границу, писатель плачет.

Поздновечером на Северном вокзале столицы его встреча­ет огромная толпа. Слышатсякрики “Да здравствует Гюго!”, “Да здравствует Франция!”, звучит Марсельеза.Потрясенный приемом, 68-летний старик обращается с пламенной речью к народусначала стоя в коляске, затем с балкона. Его много­кратный призыв: “Вставайте!Все к оружию!”

ПопулярностьГюго в эти дни безгранична, но напрасно он ожидает, что временное правительствопризовет его в свой состав. Ему вообще не дают никаких официальных поручений,он попросту стесняет своей “болтовней” правительство “национальной измены” (такназывали его в народе вместо “нацио­нальной обороны”). Нет, несмотря наунизительное невнимание к себе со стороны официальных кругов, Гюго стремитсябыть полезным родине: одно за другим он выпускает три воззва­ния — к немцам, кфранцузам и к пруссакам, а затем, когда начинается осада Парижа, к парижанам.От немцев он требует прекращения войны, поскольку объявленная ими цель устране­нияНаполеона III выполнена. Французов, и прежде всего парижан, он призывает ксопротивлению до конца.

Во времяосады Гюго показывает полное безразличие к бытовым лишениям. Он записывается внациональную гвардию, несет караульную службу, и ни у кого не вызывает усмешкиэтот старик в штатском, в кепи гвардейца. Все знают: он пред­сказал неминуемоепадение империи. Гюго отдает авторский го­норар за сборник “Возмездие”, полноеиздание которого, впер­вые легально напечатанное во Франции, имело огромный ус­пех,на отлив новых орудий; одно из них будет названо “Вик­тор Гюго”. По-прежнему онотдает значительные суммы на не­имущих, а в записной книжке появляется запись:“Вчера ел крысу”.

28 января врезультате неспособности и прямого попусти­тельства врагу со стороны временногоправительства Париж, испытавший все ужасы осады, был сдан. 8 февраля во Фран­циипроходят всеобщие выборы, и Гюго выбран депутатом от Парижа, вторым по числуподанных голосов после Луи Блана. Национальное собрание будет заседать нанеоккупированной территории, в Бордо. Гюго отправляется туда вместе со своимиблизкими, хотя не испытывает никаких иллюзий относительно ориентации новогопарламента: из 750 депутатов в нем 700 мо­нархистов. Провинция и деревня непошли за Парижем и от­дали свои голоса правым.

В Бордо Гюгоподымается на парламентскую трибуну всего три раза, и всякий раз его встречаетулюлюканье. После треть­его выступления, в защиту Гарибальди, которогоНациональное собрание заставило уйти из своих рядов, где он находился по волефранцузского народа, благодарного ему за его участие ” койне против немцев,Гюго 8 марта демонстративно слагает с себя депутатские полномочия. 13 марта егопостигает страш­ный удар: внезапно умирает сын, Шарль Гюго. Потрясенный, Гюговозвращается в Париж с гробом сына, где 18 марта на кладбище Пер-Лашез должнысостояться похороны. Утром этого же дня в Париже вспыхивает восстание:провозглашена Комму­на. Похоронный кортеж двигается по городу, покрытомубаррикадами. Рабочие пропускают процессию, отдают последние почести покойному,видя за гробом знаменитого седовласого бор­ца с империей. Салютуют инациональные гвардейцы, инстинктивно чувствуя значительность происходящего.

Вскоре Гюговыезжает в Брюссель по наследственным делам скончавшегося сына. Его пребываниездесь намеренно им затягивается: к Коммуне он относится отрицательно, считая еебезрассудным актом отчаяния, но в то же время не хочет быт и с версальцами. Икогда Тьер учинил кровавую бойню на улицах Парижа, жертвами которой пали 30 000сторонников Коммуны, Гюго всем сердцем был на стороне павших, взывает о пощаде,помогал беглецам. 25 мая (версальцы ворвались в Париж 21) бельгийскоеправительство закрыло въезд в страну политическим беженцам из Франции. Гюго тутже пишет статью где предлагает эмигрантам воспользоваться егогостеприимством… Через три дня бельгийское правительство выдворяет Гюго изстраны.

Сноваизгнанник, Гюго поселяется в местечке Вианден в великом герцогствеЛюксембургском. Здесь он встречается с восемнадцатилетней красавицей МариейГарро, вдовой расстрелянного коммунара, и ее бесхитростные, чистосердечныерассказы помогают поэту если не принять идеи Коммуны, то проник­нутьсягероизмом и бескорыстием ее защитников и еще рае склониться перед ихмученической гибелью. Многое из расска­зов Марии Гарро вошло в стихотворениясборника “Грозный год”, над которым Гюго работает до конца сентября.

1 октябряГюго с внуками возвращается в полуразрушенный Париж. На него смотрят косо, ноон окунается в политическую деятельность, возобновляет газету “Лё Раппель”,добивается у Тьера помилования известного журналиста А. Рошфора, которомугрозит каторга, выставляет свою кандидатуру на частич­ных выборах в январе 1872года, но преобладающая в избиратель­ном округе мелкая буржуазия не прощает емузаступничества за коммунаров, и Гюго терпит внушительное поражение.

В февраленегритянка с Барбадоса приводит в дом Гюго помешанную нищенку, в которой он струдом узнает свою дочь Адель. Как ему ни тяжело, но положение безвыходное, ион вынужден поместить дочь в лечебницу в Сен-Манде.

20 апреля уМишеля Леви выходит в свет сборник “Гроз­ный год”, посвященный событиямфранко-прусской войны и Коммуны. Здесь есть стихотворения, находящиеся науровне зре­лого Гюго. Таковы стихотворения, посвященные Коммуне. Провозгласив“Я всем поверженным и угнетенным друг”, Гюго пер­вым из французских писателейотдал искреннюю дань героизма и жертвенности коммунаров (“На баррикаде”,“Вопль”, “Вот пленницу ведут” и др.).

Вскоре послепубликации “Грозного года”, устав от суеты, парижской жизни и осаждавших егодом политиканов, поэт принимает решение вернуться на Гернси. Здесь он начинаетра­боту над романом, который станет как бы его завещанием — “Девяносто третийгод”. Эта мудрая, сохраняющая по сей день свою притягательную силу книга сталапоследним взлетом ге­ния Гюго. Интенсивная работа над книгой идет всю зиму и за­капчиваетсялетом 1873 года.

По делам,связанным с изданием книги, Гюго выезжает в Париж и здесь застает при смертисына Франсуа Виктора, который скончался от тяжелой болезни 26 декабря ввозрасте 45 лет. Какое-то время Гюго старается как бы не замечатьобрушивающихся на него ударов судьбы, возобновляет полити­ческую деятельность,активно выступает против монархических козней. Но силы у поэта уже не те,вскоре он отказывается и от депутатского места, и даже от председательствованияна новом Конгрессе мира.

В феврале1874 года поступает в продажу “Девяносто тре­ти" год”, принесший Гюгопоследний большой успех. Отныне то, что будет публиковать писатель, представитгораздо меньший интерес — это будут или залежавшиеся вещи из старых запа­сов,или произведения, написанные если не ослабевшей рукой, то с угасающимвдохновением.

Характеризуяпоследний роман Гюго, надо прежде всего иметь в виду, что в замысел писателявходило прославить “ве­ликие и человечность революции” (так он сам определялсвое намерение). В обстановке реакции после разгрома Коммуны это имело особоезначение. Симпатия Гюго к разгромленным ком­мунарам была искренней,неподдельной, хотя метод их борь­бы — революционный террор — был для негонеприемлем. Эти противоречивое отношение к революции отразилось и в ро­мане“Девяносто третий год”.

С однойстороны, с первых страниц произведения мы погру­жаемся вэпически-величественную атмосферу 1793 года, вре­мени высшего накалареволюционной борьбы. Республика в крайнем, предельном напряжении своих силсражается с внут­ренними и внешними врагами. На севере страны, в Вандее, пы­лаетпламя контрреволюционного мятежа. Один из эпизодов борьбы революционного Парижас этим восстанием и берет Гюго в основу сюжета романа. “Величие и человечность”рево­люции воплощают собой солдаты батальона “Красная шапка”, ведущиебеспощадную борьбу с контрреволюцией, но в то же время способные на подлиннуюдушевную отзывчивость и сострадание, отечески заботящиеся о детях крестьянкиФлешар. Смелой, вдохновенной кистью художника Гюго создает картинуреволюционного Парижа с его сердцем — Конвентом, который, по его словам, “былпервым воплощением народа”.

“Выплавляяреволюцию, — с присущим ему пафосом пишет: Гюго, — Конвент одновременновыковывал цивилизацию. Да, горнило, но также и горн. В том самом котле, гдекипел террор, крепло бродило прогресса. Из мрака, из стремительно не­сущихсятуч вырывались мощные лучи света, равные силой извечным законам природы. Лучи,и поныне освещающие гори­зонт, не гаснущие на небосводе народов, и один такойлуч зо­вется справедливостью, а другие — терпимостью, добром, разу­мом,истиной, любовью”. Гюго подчеркивает, что великие исторические мероприятия, направленныек утверждению прогресса и цивилизации. Конвент проводит в то время, когда емуприходится напрягать все силы для борьбы с контрреволюцией

Однакопринять революцию до конца Гюго не может. От него ускользают ее реальныепредпосылки, он во многом вое принимает ее в абстрактно-эмоциональном плане, аборьбу течений объясняет соперничеством революционных вождей. По этому ипротивостояние революции и контрреволюции в конечном итоге сводится им кморальной проблеме, которая решается в столкновении трех основных персонажейромана — руководителя контрреволюционного Вандейского восстания маркиз деЛантенака, его племянника Говэна, возглавляющего революционные войска, ипредставителя Конвента Симурдэна, контролирующего деятельность Говэна.

Лантенакпоказан как фанатик контрреволюции, жестокий беспощадный, ненавидящий ипрезирающий народ, делающий все для того, чтобы повернуть историю вспять,вернуть “старый порядок”. Его девиз — “быть беспощадным!”, “никого не щадить!”,“убивать, убивать и убивать!”

Лантенакупротивопоставлен, как фанатик революции, Симурдэн. В отличие от Лантенака,защищающего свои феодальные права и привилегии, Симурдэн не преследует никакоголичного интереса. Он отдал всю свою жизнь революции, он бескомпромиссен, неспособен ни на какие уступки. Единственная его привязанность в жизни — егобывший воспитанник Говэн, которого он любит как родного сына.

И Симурдэн иГовэн преданы революции, но в то же время преданы ей по-разному; по мысли Гюго,это две стороны революции, “два полюса правды”. В сопоставлении их идейныхпозиций писатель пытается усмотреть трагическое противоречие междунасильственными методами и гуманными целями рево­люции. Если Симурдэнбеспощаден к врагам революции, не знает милосердия, не знает жалости, то Говэн,будучи страстным поборником революционных идей, готовым отдать за них жизнь, непризнает террора. Республике террора он противопоставляет “республику духа”. Наэтой почве между учителем и учеником происходят постоянные споры, как быпредваряющие трагиче­ский финал романа.

Симурдэнпредупреждает Говэна, что его идеи ошибочны, то они могут привести к измене,ибо, когда идет борьба не на жизнь, а на смерть, невозможно быть гуманным поотно­шению к врагу: “Берегись!.. У революции есть враг — отжив­ший мир, и онабезжалостна к нему, как хирург безжалостен к своему врагу — гангрене… В такоевремя, как наше, жалость может оказаться одной из форм измены...” Идействительно, объективно Говэн изменит революции, когда проявит великоду­шие иотпустит на волю ее злейшего врага — Лантенака, счи­тая, что тот достоинмилосердия за спасение детей из горящей башни. За эту измену его осудитСимурдэн, добившись на засе­дании революционного трибунала смертного приговораГовэну. Но когда нож гильотины опустится над головой Говэна, раз­дастся выстрел.Симурдэн покончит с собой.

Этомусамоубийству, конечно, должна предшествовать слож­ная душевная драма. Еслижестокий Лантенак под воздейст­вием внезапного, почти невероятного просветленияне колеб­лясь спасает детей, если Говэн, тоже не колеблясь, спасает Лан­тенака,то в душе Симурдэна происходит жестокая борьба: он любит Говэна, не скрываясвоего восхищения перед ним во вре­мя беседы в подземелье накануне казни, но ондо конца оста­ется верен революции. В то же время самоубийство Симурдэ­на, по мыслиГюго, должно свидетельствовать о том, что чело­веческое в нем восторжествовалонад фанатическим, вечное — над временным, преходящим. Каждый из трех основныхгеро­ев своим путем приходит к этому человеческому, вечному, тому, что, помысли Гюго, стоит выше общественного антагонизма: Лантенак — спасая детей,Говэн — отпуская на волю Лантена­ка, Симурдэн — кончая с собой. В этомискупление их траги­ческой вины перед той идеей добра, которой открыт более пря­мойпуть к сердцу сына народа, сержанта Радуба, сразу понимающего, что послеспасения детей и Лантенак и Говэн находятся вне обычной юрисдикции.

“Девяностотретий год” свидетельствует о значительных про­тиворечиях Гюго в его отношениик французской революции конца XVIII века и шире — к революционному насилию, ибороман, как было сказано, не мог не явиться откликом на события Парижскойкоммуны. С одной стороны, в обстановке угнетающей реакции начала 1370-х годовГюго воспел непреходящее значение революции, очистительный вихрь которой пронес­сяне только над Францией, но и над всем миром. Объектив­но это прозвучало каквыражение сочувствия другой, только что потопленной в крови народной революции.Но одновремен­но Гюго продолжал разделять свои прежние романтическиепредставления о том, что конечное изменение человеческого об­щества можетпроизойти только одним путем — путем перерож­дения человека изнутри. Отсюда — противопоставление “респуб­лики террора” “республике духа” в лице Симурдэна иГовэна, надуманность ряда сцен и ситуаций (внезапное перерождение Лантенака ит. п.).

Тем не менеепроизведение отмечено неподдельной увлечен­ностью Гюго — проповедника,моралиста, учителя. И в этом романе писатель остается верен принципам,высказанным им в 1843 г. в предисловии к драме “Бургграфы”: “Никогда непредлагать массам зрелища, которое не было бы идеей… Театр должен превращатьмысль в хлеб толпы”. Гюго как бы стре­мится овладеть вниманием огромнойаудитории, подвести ее к определенному выводу. Отсюда — специфическиеораторские приемы, всякого рода исторические, философские экскурсы и т. п. Коев чем эта романтическая риторика уже принадле­жит прошлому.

Однако неможет не захватить и по сей день то оптимисти­ческое звучание, которое мынаходим в романе “Девяносто третий год”, как и в остальном творчестве Гюго,вера писателя в поступательное движение человечества, несмотря на те тра­гическиепротиворечия, которыми этот путь отмечен.

Последниегоды жизни Гюго проходят в атмосфере внеш­него почитания со стороны официальнойФранции. Он сказочно богат благодаря бесконечным переизданиям своих книг, вянва­ре 1876 года его избирают в Сенат (здесь первую свою речь он произносит впользу амнистии коммунарам), пресса расточа­ет похвалы всему, что выходитиз-под его пера. Между тем все явственнее дает о себе знать надвигающийсяконец. В ночь с 27 на 28 июня 1878 года у Гюго происходит кровоизлияние в мозг,от которого он оправился, хотя уже после этого практи­чески не писал ничегонового. Он стал молчалив, угрюм, по­давлен, хотя иногда принимает визитызнатных иностранцев, желающих поглядеть на национальную знаменитость (импера­торБразилии Педро II во время подобного визита в ответ на обращение “Вашевеличество” сказал: “Здесь есть только одно величество, г-н Гюго: ваше!”).

27 февраля1881 года Гюго вступает в свое восьмидесяти­летие. В этот день мимо его дома напроспекте Эйлау прошло более 500 тысяч человек, приветствуя великогонационального поэта. В этот же день состоялось сотое представление его драме“Эрнани”, в котором роль доньи Соль играла знаменитая французская актриса СараБернар, творческая манера которой была уже отмечена чертами складывавшегосястиля конца века — “модерн”. Через несколько дней Сенат стоя троекратноповторенными аплодисментами приветствовал своего сочлена, которому только чтовоздала высшие почести нация.

Все этитриумфы разделяет его верный друг Жюльетта Друэ, которой исполнилось 75 лет икоторая теперь уже почти не расстается с Гюго. Они сохранили старый обычай повсяко­му поводу писать друг другу. 1 января 1883 года, посылая спутнику своейжизни новогодние пожелания, Жюльетта напи­сала ему: “Обожаемый мой, не знаю,где я буду в эту дату в следующем году, но я счастлива и горда подписать тебемое удостоверение на жизнь сейчас вот этими только словами: “Я люб­лю тебя”.Это было последнее ее новогоднее поздравление. 11 мая 1883 года она скончалась.Гюго раздавлен горем, не плачет, но не может даже присутствовать на похоронах.Отныне все ему безраз­лично: с Жюльеттой ушло все его прошлое, вся его жизнь.

Летом 1884года он совершает последнее свое путешест­вие — в Швейцарию. В записной книжкенаряду с неразбор­чивыми набросками стихов, начатых и неоконченных поэм по­являетсязапись: “Скоро я перестану заслонять горизонт”. Он со­ставляет завещание, вкоторое включает знаменитые слова:

“Яотказываюсь от проповеди всех церквей; я требую молитвы за все души. — Я веруюв Бога”.

15 мая 1885года Гюго, перенесший сердечный инфаркт, заболел воспалением легких. Ничто ужене могло его спасти, и 22 мая, в день именин Жюльетты Друэ, он скончался со сло­вами:“Я вижу… темный свет”. Оставалось всего четыре года до столетия Великойреволюции, возведения Эйфелевой башни, ставшей символом Парижа в новейшеевремя… Всего через шестнадцать лет человечество вступит в XX век, который при­несетмиру, с одной стороны, “невиданные перемены, неслыханные мятежи”, с другой — две мировые войны, тоталитарные дикта­туры, лагеря массового уничтожения...

На другойдень после кончины Гюго правительство прини­мает решение о национальныхпохоронах, которые происходят 1 июня 1885 года. Развертывается грандиозная, неимеющая ее на равных церемония: в ночь накануне похорон более 200 ты­сячпарижан проходят перед катафалком, стоящим под Триум­фальной аркой, с которойсвешивается огромная креповая вуаль. Днем около двух миллионов человеквыстраиваются вдоль пути следования катафалка с площади Звезды в Пантеон. Посло­вам присутствовавшего на похоронах Мориса Барреса, хоронят “поэта-пророка,старого человека, который своими утопиями заставлял трепетать сердца”.

Слава Гюгодавно перешагнула национальные границы, уже при жизни он стал принадлежатьвсему миру, а что касается Франции, то каждое новое поколение французов в своемвос­приятии Гюго, конечно, ставило свои акценты, но изумление, если невосхищение перед этой фигурой было почти всеобщим. Разве только сразупоследовавшие за Гюго символистская и, постсимволистская генерациидемонстрировали несколько пре­небрежительное отношение к мэтру (памятьАхматовой сохра­нила характерные для 1910-х годов слова Модильяни: “Гюго… новедь это декламация”), но придирчивый эстет и стилист Андре Жид на вопрос олучшем французском поэте назвал — не ожидавшееся, видимо, имя Бодлера, а Гюго(“Увы, Виктор Гюго”). Уже сюрреалисты 1920-х годов усматривали в Гюго своегопредшественника, 1930-е годы сочувственно воспринима­ли его как социальноготрибуна, 1940-е — как певца Сопротив­ления и борца за мир. Все это говорит отом, насколько не­исчерпаем Гюго для беспрерывно развивающегося литературно­гопроцесса своей страны. Однако, кроме литературной славы у себя на родине, тоуменьшающейся, то загорающейся вновь. ярким светом, у Гюго есть постояннаяпопулярность среди мас­сового читателя во всем мире, которая не считается ни стабе­лями о рангах литературных поколений, ни с этикетками ис­ториковлитературы.

Люди добройволи во всем мире и по сей день числят в своих рядах фигуру благородного старцасо старомодными манерами и ораторским пафосом, создателя Жана, Вальжана,Фантины, Козетты, Мириэля, Гуинплена, детей Мишели Флешар Рюи Бласа, вретишницыиз “Собора Парижской Богоматери”… В стремлении к лучшему миру и человеческомубратству, к духов ному возрождению человечества Гюго их неизменный идейственный союзник.

 

Список литературы:

1.           Андре Моруа. “Олимпио, или жизньВиктора Гюго”. Перевод с французского Н. Немчиновой и М. Трескунова. Москва,издательство “Книга”, 1982 г.

2.           С. Брахман. “Отверженные” ВиктораГюго”. Издательство “Художественная литература”, Москва, 1968 г.

3.           Виктор Гюго. Собрание сочинений вшести томах. Москва, издательство “Правда”, 1988 г.

еще рефераты
Еще работы по биографии