Реферат: Николай Степанович Гумилев

/>

 

Жизнь и личность

Для написания сколько-нибудьподробной, а тем более исчерпывающей биографии Н. С. Гумилева время еще ненастало. Для этого прежде всего нет налицо достаточного материала. Еслисемейный и личный архивы Гумилева и сохранились в России, они до сих порнаходятся под спудом. Заграницей сохранилось то, что Гумилев перед своимвозвращением в Россию в апреле 1918 года оставил в Лондоне у своего Друга,художника Б. В. Анрепа, который в 1942 или 1943 году весь этот материал передалпишущему эти строки. Этот находящийся сейчас у меня архив Гумилева включаеттетрадь со стихами, несколько записных книжек (в том числе с черновой рукописьютрагедии «Отравленная туника»), рукопись неоконченной повести«Веселые братья», несколько документов, относящихся к прохождениюГумилевым военной службы (некоторые из этих документов, представляющих чистобиографический интерес, мы печатаем в приложении к настоящему очерку) и др.(более подробные сведения о моем архиве см. в вышедшем под моей редакцией томе«Неизданный Гумилев» — изд-во имени Чехова, Нью-Йорк, 1952).

Письма Гумилева и письма кнему других лиц почти неизвестны. Возможно, что архив Института Русской Литературыв СССР, а также и частные архивы таят еще много ценного. Воспоминания оГумилеве относятся по большей части либо к самым последним годам его жизни(таковы интересные воспоминания В. Ф. Ходасевича, А. Я. Левинсона, Н. А. Оцупа,И. В. Одоевцевой), либо к периоду между 1909 и 1914 годами (воспоминания С. К.Маковского, Г. В. Иванова, Г. В.Адамовича). По обстоятельствам внешнего порядкаостались ненаписанными — или написанными, но не опубликованными — воспоминаниятаких и лично и литературно близких к Гумилеву людей, как его первая жена А. А.Ахматова, как О. Э. Мандельштам, М. А. Кузмин, М. А. Волошин. Большая частьнапечатанных воспоминаний касается литературной деятельности Гумилева. О болеераннем периоде и о Гумилеве-человеке, в отличие от поэта, воспоминаний оченьмало. Поражает как будто бы полное отсутствие воспоминаний о Гумилеве-солдате иофицере.

Из воспоминаний, исходящих неиз литературных кругов и представляющих биографический интерес, надлежитупомянуть опубликованные лишь недавно рассказ невестки Гумилева, жены егостаршего брата («Николай Степанович Гумилев», «НовыйЖурнал», кн. 46, 1956, стр. 107-126) и страничку воспоминаний о встречах сГумилевым и Ахматовой в 1910-1912 гг. их соседки по Слепневу (имение в Бежецкомуезде Тверской губернии, принадлежавшее семье матери Гумилева), г-жи В.Неведомской («Воспоминания о Гумилеве и Ахматовой», «НовыйЖурнал», кн. 38, 1954, стр. 182- 190). Рассказ А. А. Гумилевой цененсвоими семейными и житейскими подробностями, но немного наивен, и некоторые еедомыслы и заключения не вызывают особенного доверия. Это относится, например, кее рассказу о любви Гумилева к его кузине, Маше Кузьминой-Караваевой — якобыединственной настоящей любви в жизни Гумилева. Не говоря о том, что в этойчасти рассказа хронология весьма смутная, трудно понять, почему г-жа Гумилеваотносит к рано умершей Маше (памяти которой Гумилев посвятил стихотворение«Родос», лишенное всякой любовной окраски) и написанный в 1920 году«Заблудившийся трамвай», и даже одно из переводных стихотворений«Фарфорового павильона», к тому же вписанное Гумилевым тогда же,когда он его перевел — то есть в 1917 году в Париже — в альбом его парижской«Синей Звезде».* В воспоминаниях г-жи Неведомской, напротив, многоинтересных подробностей литературного характера, но почерпнутых вне тоголитературного круга, к которому принадлежал Гумилев. В нижеследующем краткомочерке нами использованы и те и другие воспоминания в той части их, котораяпроизводит впечатление достоверности, а также и ранее опубликованные рассказылитературных современников Гумилева.*

***

Николай Степанович Гумилев родился 3(15) апреля 1886 года вКронштадте, где его отец, Степан Яковлевич, окончивший гимназию в Рязани иМосковский университет по медицинскому факультету, служил корабельным врачом.По некоторым сведениям, семья отца происходила из духовного звания, чемукосвенным подтверждением может служить фамилия (от латинского слова humilis,«смиренный»), но дед поэта, Яков Степанович, был помещиком,владельцем небольшого имения Березки в Рязанской губернии, где семья Гумилевыхиногда проводила лето. Б. П. Козьмин, не указывая источника, говорит, что юныйН. С. Гумилев, увлекавшийся тогда социализмом и читавший Маркса (он был в товремя Тифлисским гимназистом — значит, это было между 1901 и 1903 годами),занимался агитацией среди мельников, и это вызвало осложнения с губернаторомБерезки были позднее проданы, и на место их куплено небольшое имение подПетербургом.

Мать Гумилева, Анна Ивановна,урожденная Львова, сестра адмирала Л. И. Львова, была второй женой С. Я. и надвадцать с лишним лет моложе своего мужа. У поэта был старший брат Дмитрий иединокровная сестра Александра, в замужестве Сверчкова. Мать пережила обоихсыновей, но точный год ее смерти не установлен.

Гумилев был еще ребенком,когда отец его вышел в отставку и семья переселилась в Царское Село. Своеобразование Гумилев начал дома, а потом учился в гимназии Гуревича, но в 1900году семья переехала в Тифлис, и он поступил в 4-й класс 2-й гимназии, а потомперевелся в 1-ю. Но пребывание в Тифлисе было недолгим. В 1903 году семьявернулась в Царское Село, и поэт поступил в 7-й класс НиколаевскойЦарскосельской гимназии, директором которой в то время был и до 1906 годаоставался известный поэт Иннокентий Федорович Анненский. Последнему обычноприписывается большое влияние на поэтическое развитие Гумилева, который вовсяком случае очень высоко ставил Анненского как поэта. По-видимому, писатьстихи (и рассказы) Гумилев начал очень рано, когда ему было всего восемь лет.Первое появление его в печати относится к тому времени, когда семья жила вТифлисе: 8 сентября 1902 года в газете «Тифлисский Листок» былонапечатано его стихотворение «Я в лес бежал из городов...»(стихотворение это не было нами, к сожалению, разыскано).

По всем данным, учился Гумилевплоховато, особенно по математике, и гимназию кончил поздно, только в 1906воду. Зато еще за год до окончания гимназии он выпустил свой первый сборникстихов под названием ”Путь конкистодоров”, с эпиграфом из едва ли многим тогдаизвестного, а впоследствии столь знаменитого французского писателя Андрэ Жида,которого он, очевидно, читал в подлиннике. Об этом первом сборнике юношескихстихов Гумилева Валерий Брюсов писал в «Весах», что он полон«перепевов и подражаний» и повторяет все основные заповедидекадентства, пора жившие своей смелостью и новизной на Западе лет за двадцать,а в России лет за десять до того (как раз за десять лет до выхода книгиГумилева сам Брюсов произвел сенсацию, выпустив свои сборнички «Русскиесимволисты»). Все же Брюсов счел нужным добавить: «Но в книге есть инесколько прекрасных стихов, действительно удачных образов. Предположим, чтоона только путь нового конквистадора и что его победы и завоеваниявпереди». Сам Гумилев никогда больше не переиздавал «Путь конквистадоров»и, смотря на эту книгу, очевидно, как на грех молодости, при счете своихсборников стихов опускал ее (поэтому «Чужое небо» он назвал в 1912году третьей книгой стихов, тогда как на самом деле она была четвертой).

Из биографических данных о Гумилевенеясно, что он делал сразу по окончании гимназии. А. А. Гумилева, упомянув, чтоее муж, окончив гимназию, по желанию отца поступил в Морской Корпус и был однолето в плавании, прибавляет: «А поэт по настоянию отца должен былпоступить в университет», и дальше говорит, что он решил уехать в Париж иучиться в Сорбонне. Согласно словарю Козьмина, Гумилев поступил в Петербургскийуниверситет уже гораздо позднее, в 1912 году, занимался старо-французскойлитературой на романо-германском отделении, но курса не кончил. В Париж же ондействительно уехал и провел заграницей 1907-1908 годы, слушая в Сорбоннелекции по французской литературе. Если принять во внимание этот факт, поражаеткак он в 1917 году, когда снова попал во Францию, плохо писал по-французски, ис точки зрения грамматики, и даже с точки зрения правописания (впрочем, С. К.Маковский говорит, что он и в русском правописании, а особенно пунктуации, былдалеко не тверд): о его плохом знании французского языка свидетельствуетхранящийся в моем архиве собственноручный меморандум Гумилева о наборедобровольцев в Абиссинии для армии союзников, а также его собственные переводыего стихов на французский язык.

В Париже Гумилев вздумализдавать небольшой литературный журнал под названием «Сириус», вкотором печатал собственные стихи и рассказы под псевдонимами «АнатолийГрант» и «К-о», а также и первые стихи Анны Андреевны Горенко,ставшей вскоре его женой и прославившейся под именем Анны Ахматовой — они былизнакомы еще по Царскому Селу. В одной из памяток о Гумилеве, написанной вскорепосле его смерти, цитируется письмо Ахматовой к неизвестному лицу, написанноеиз Киева и датированное 13 марта 1907 года, где она писала: «Зачем Гумилеввзялся за „Сириус“? Это меня удивляет и приводит в необычайно веселоенастроение. Сколько несчастиев наш Микола перенес и все понапрасну! Вызаметили, что сотрудники почти все так же известны и почтенны, как я? Я думаючто нашло на Гумилева затмение от Господа. Бывает».* К сожалению, даже вПариже оказалось невозможно найти комплект «Сириуса» (всего вышло тритоненьких номера журнала), и из напечатанного там Гумилевым мы имеемвозможность дать в настоящем издании лишь одно стихотворение и часть одной«поэмы в прозе». Были ли в журнале какие-нибудь другие сотрудникикроме Ахматовой и скрывавшегося под разными псевдонимами Гумилева, остаетсянеясным.

В Париже же в 1908 годуГумилев выпустил свою вторую книгу стихов — «Романтические цветы». ИзПарижа он еще в 1907 году совершил свое первое путешествие в Африку.По-видимому, путешествие это было предпринято наперекор воле отца, по крайнеймере вот как пишет об этом А. А. Гумилева:

Об этой своей мечте [поехать в Африку]… поэтнаписал отцу, но отец категорически заявил, что ни денег, ни его благословенияна такое (по тем временам) «экстравагантное путешествие» он неполучит до окончания университета. Тем не менее Коля, не взирая ни на что, в1907 году пустился в путь, сэкономив необходимые средства из ежемесячнойродительской получки. Впоследствии поэт с восторгом рассказывал обо всемвиденном: — как он ночевал в трюме парохода вместе с пилигримами, как разделялс ними их скудную трапезу, как был арестован в Трувилле за попытку пробратьсяна пароход и проехать «зайцем». От родителей это путешествиескрывалось, и они узнали о нем лишь пост-фактум. Поэт заранее написал письмародителям, и его друзья аккуратно каждые десять дней отправляли их из Парижа.

В этом рассказе, может быть, и не все точно: например,остается непонятным, почему по дороге в Африку Гумилев попал в Трувилль (вНормандии) и был там арестован — возможно, что тут перепутаны два разныхэпизода* — но мы все же приводим рассказ А. А. Гумилевой, так как об этойпервой поездке поэта в Африку других воспоминаний как будто не сохранилось.

В 1908 году Гумилев вернулся вРоссию. Теперь у него уже было некоторое литературное имя. О вышедших в Париже«Романтических цветах» написал опять в «Весах» (1908, № 3,стр. 77-78) Брюсов. В этой книге он увидел большой шаг вперед по сравнению с«Путем». Он писал:

… видишь, что автор много и упорно работал надсвоим стихом. Не осталось и следов прежней небрежности размеров, неряшливостирифм, неточности образов. Стихи Н. Гумилева теперь красивы, изящны, и большейчастью интере сн ы по форме; теперь он резко и определенно вычерчивает свои образыи с большой продуманностью и изысканностью выбирает эпитеты. Часто рука ему ещеизменяет, [но?] он — серьезный работник, который понимает, чего хочет, и умеетдостигать, чего добивается.

Брюсов правильно отмечал, что Гумилеву больше удается

лирика «объективная», где сам поэт исчезаетза нарисованными Им образами, где больше дано глазу, чем слуху. В стихах же,где надо передать внутренние переживания музыкой стиха и очарованием слов, Н.Гумилеву часто не достает силы непосредственного внушения. Он немного парнасецв своей поэзии, поэт типа Леконта де Лиля...

Свою рецензию Брюсов заканчивал так:

Конечно, несмотря на отдельные удачные пьесы, и«Романтические цветы» — только ученическая книга. Но хочется верить,что Н. Гумилев принадлежит к числу писателей, развивающихся медленно, и по томусамому встающих высоко. Может быть, продолжая работать с той упорностью, кактеперь, он сумеет пойти много дальше, чем мы то наметили, откроет в себевозможности, нами не подозреваемые.

В этом своем предположении Брюсов оказался как нельзя болееправ. Так как Брюсов считался критиком строгим и требовательным, такая рецензиядолжна была окрылить Гумилева. Немного позлее, рецензируя в «Весах»(1909, № 7) один журнал, в котором были напечатаны стихи Гумилева, вошедшиепотом в «Жемчуга», Сергей Соловьев говорил, что иногда у Гумилева«попадаются литые строфы, выдающие школу Брюсова», и тоже писал овлиянии на него Леконта де Лиля.

В период между 1908 и 1910 гг.Гумилев завязывает литературные знакомства и входит в литературную жизньстолицы. Живя в Царском Селе, он много общается с И. Ф. Анненским. В 1909 годузнакомится с С. К. Маковским и знакомит последнего с Анненским, который накороткое время становится одним из столпов основываемого Маковским журнала«Аполлон». Журнал начал выходить в октябре 1909 года, а 30 ноябрятого же года Анненский внезапно умер от разрыва сердца на Царскосельскомвокзале в Петербурге. Сам Гумилев с самого же начала стал одним из главныхпомощников Маковского по журналу, деятельнейшим его сотрудником и присяжнымпоэтическим критиком. Из года в год он печатал в «Аполлоне» свои«Письма о русской поэзии». Лишь иногда его в этой роли сменялидругие, например Вячеслав Иванов и М. А. Кузмин, а в годы войны, когда он былна фронте — Георгий Иванов.

Весной 1910 года умер отецГумилева, давно уже тяжело болевший. А несколько позже в том же году, 25-гоапреля, Гумилев женился на Анне Андреевне Горенко. После свадьбы молодые уехалив Париж. Осенью того же года Гумилев предпринял новое путешествие в Африку, побывавна этот раз в самых малодоступных местах Абиссинии. В 1910 же году вышла третьякнига стихов Гумилева, доставившая ему широкую известность — «Жемчуга». Книгу эту Гумилев посвятил Брюсову, назвав его своимучителем. В рецензии, напечатанной в «Русской Мысли» (1910, кн. 7),сам Брюсов писал по поводу «Жемчугов», что поэзия Гумилева

живет в мире воображаемом и почти призрачном. Онкак-то чуждается современности, он сам создает для себя страны и населяет их имсамим сотворенными существами: людьми, зверями, демонами. В этих странах — можно сказать, в этих мирах, — явления подчиняются не обычным законам природы,но новым, которым повелел существовать поэт; и люди в них живут и действуют непо законам обычной психологии, но по странным, необъяснимым капризам,подсказываемым автором суфлером.

Говоря о включенных Гумилевым в книгу стихах из«Романтических цветов», Брюсов отмечал, что там

фантастика еще свободней, образы еще призрачней,психология еще причудливее. Но это не значит, что юношеские стихи автора полнеевыражают его душу. Напротив, надо отметить, что в своих новых поэмах он взначительной степени освободился от крайностей своих первых созданий и научилсязамыкать свои мечты в более определенные очертания. Его видения с годамиприобрели больше пластичности, выпуклости. Вместе с тем явно окреп и его стих.Ученик И. Анненского, Вячеслава Иванова и того поэта, которому посвящены«Жемчуга» [т. е. самого Брюсова], Н. Гумилев медленно, но уверенноидет к полному мастерству в области формы. Почти все его стихотворения написаныпрекрасно, обдуманным и утонченно звучащим стихом. Н. Гумилев не создал никакойновой манеры письма, но, заимствовав приемы стихотворной техники у своихпредшественников, он сумел их усовершенствовать, развить, углубить, что, бытьможет, надо признать даже большей заслугой, чем искание новых форм, слишкомчасто ведущее к плачевным неудачам.

Вячеслав Иванов тогда же в «Аполлоне» (1910, № 7)писал о Гумилеве по поводу «Жемчугов», как об ученике Брюсова,говорил о его «замкнутых строфах» и «надменных станцах», оего экзотическом романтизме. В поэзии Гумилева он видел еще только«возможности» и «намеки», но ему уже тогда казалось, чтоГумилев может развиться в другую сторону, чем его «наставник» и«Вергилий»: такие стихотворения как «Путешествие в Китай»или «Маркиз де Карабас» («бесподобная идиллия») показывают,писал Иванов, что «Гумилев подчас хмелеет мечтой веселее и беспечнее, чемБрюсов, трезвый в самом упоении». Свой длинный и интересный отзыв Иванов заканчивалследующим прогнозом:

… когда действительный, страданием и любовьюкупленный опыт души разорвет завесы, еще обволакивающие перед взором поэтасущую реальность мира, тогда разделятся в нем «суша и вода», Тогдаего лирический эпос станет объективным эпосом, и чистою лирикой — его скрытыйлиризм, — тогда впервые будет он принадлежать жизни.

К 1910-1912 гг. относятся воспоминания о Гумилеве г-жи В.Неведомской. Она и ее молодой муж были владельцами имения Подобино, старогодворянского гнезда в шести верстах от гораздо более скромного Слепнева, гдеГумилев и его жена проводили лето после возвращения из свадебного путешествия.В это лето Неведомские познакомились с ними и встречались чуть не ежедневно.Неведомская вспоминает о том, как изобретателен был Гумилев в выдумыванииразных игр. Пользуясь довольно большой конюшней Неведомских, он придумал игру в«цирк».

Николай Степанович ездить верхом, собственно говоря,не умел, но у него было полное отсутствие страха. Он садился на любую лошадь,становился на седло и проделывал самые головоломные упражнения. Высота барьераего никогда не останавливала, и он не раз падал вместе с лошадью.

В цирковую программу входили также танцы на канате,хождение колесом и т. д. Ахматова вы- ступала как «женщина-змея»:гибкость у нее была удивительная — она легко закладывала ногу за шею, касаласьзатылком пяток, сохраняя при всем этом строгое лицо послушницы. Сам Гумилев,как директор цирка, выступал в прадедушкином фраке и цилиндре, извлеченных изсундука на чердаке. Помню, раз мы заехали кавалькадой человека десять всоседний уезд, где нас не знали. Дело было в Петровки, в сенокос. Крестьянеобступили нас и стали расспрашивать — кто мы такие? Гумилев, не задумываясь,ответил, что мы бродячий цирк и едем на ярмарку в соседний уездный город даватьпредставление. Крестьяне попросили нас показать наше искусство, и мы проделалиперед ними всю нашу «программу». Публика пришла в восторг, и кто-тоначал собирать медяки в нашу пользу. Тут мы смутились и поспешно исчезли.

Неведомская рассказывает также о придуманной Гумилевым игрев «типы», в которой каждый из играющих изображал какой-нибудьопределенный образ или тип, например «Дон Кихота» или«Сплетника», или «Великую Интриганку», или «Человека,говорящего всем правду в глаза», причем Должен был проводить свою роль вповседневной жизни. При этом назначенные роли могли вовсе не соответствовать идаже противоречить настоящему характеру данного «актера». Врезультате иногда возникали острые положения. Старшее поколение относилоськритически к этой игре, молодых же «увлекала именно известнаярискованность игры». По этому поводу г-жа Неведомская говорит, что вхарактере Гумилева «была черта, заставлявшая его искать и создаватьрискованные положения, хотя бы лишь психологически», хотя было у неговлечение и к опасности чисто физической.

Вспоминая осень 1911 года,г-жа Неведомская рассказывает о пьесе, которую сочинил Гумилев для исполненияобитателями Подобина, когда упорные дожди загнали их в дом.* Гумилев был нетолько автором, но и режиссером. Г-жа Неведомская пишет:

Его воодушевление и причудливая фантазия подчинялинас полностью и мы покорно воспроизводили те образы, которые он нам внушал. Всефигуры этой пьесы схематичны, как и образы стихов и поэм Гумилева. Ведь и живыхлюдей, с которыми он сталкивался, Н. С. схематизировал и заострял, применяясь ктипу собеседника, к его «коньку», ведя разговор так, что человекстановился рельефным; при этом «стилизуемый объект» даже не замечал,что Н. С. его все время «стилизует».

В 1911 году у Гумилевых родился сын Лев. К этому же году относитсярождение Цеха Поэтов, — литературной организации, первоначально объединявшейочень разнообразных поэтов (в нее входили и Блоки Вячеслав Иванов), но вскоредавшей толчок к возникновению акмеизма, который, как литературное течение,противопоставил себя символизму. Здесь не место говорить об этом подробно.Напомним только, что к 1910 году относится знаменитый спор о символизме. Всозданном при «Аполлоне» Обществе Ревнителей Художественного Словабыли прочитаны доклады о символизме Вячеслава Иванова и Александра Блока. Обаэти доклады были напечатаны в № 8 «Аполлона» (1910 г.). А в следующемномере появился короткий и язвительный ответ на них В. Я. Брюсова,озаглавленный «О речи рабской, в защиту поэзии». Внутри символизманаметился кризис, и два с лишним года спустя на страницах того нее«Аполлона» (1913, № 1) Гумилев и Сергей Городецкий в статьях носившиххарактер литературных манифестов провозгласили идущий на смену символизмуакмеизм или адамизм. Гумилев стал признанным вождем акмеизма (который одновременнопротивопоставил себя и народившемуся незадолго до того футуризму), а«Аполлон» его органом. Цех Поэтов превратился в организациюпоэтов-акмеистов, и при нем возник небольшой журнальчик «Гиперборей»,выходивший в 1912 — 1913 гг., и издательство того же имени.

Провозглашенный Гумилевымакмеизм в его собственном творчестве всего полнее и отчетливее выразился ввышедшей именно в это время (1912 г.) сборнике «Чужое небо», кудаГумилев включил и четыре стихотворения Теофиля Готье, одного из четырех поэтов- весьма друг на друга непохожих — которых акмеисты провозгласили своимиобразцами. Одно из четырех стихотворений Готье, вошедших в «Чужоенебо» («Искусство»), может рассматриваться как своего рода кредоакмеизма. Через два тода После этого Гумилев выпустил целый том переводов изГотье — «Эмали и камеи» (1914 г.). Хотя С. К. Маковский в своем этюдео Гумилеве и говорит, что недостаточное знакомство с французским языком иногдаи подводило Гумилева в этих переводах, другой знаток французской литературы, самставший французским эссеистом и критиком, покойный А. Я. Левинсон, писал внекрологе Гумилева:

Мне доныне кажется лучшим памятником этой поры вжизни Гумилева бесценный перевод «Эмалей и камей», поистине чудоперевоплощения в облик любимого им Готье. Нельзя представить, при кореннойразнице в стихосложении французском и русском, в естественном ритме иартикуляции обоих языков, более разительного впечатления тождественности обоихтекстов. И не подумайте, что столь полной аналогии возможно достигнуть лишь обдуманностьюи совершенством фактуры, выработанностью ремесла; тут нужно постижение болееглубокое, поэтическое братство с иностранным стихотворцам.*

В эти годы, предшествовавшие мировой войне, Гумилев жилинтенсивной жизнью: «Аполлон», Цех Поэтов, «Гиперборей»,литературные встречи на башне у Вячеслава Иванова, ночные сборища в«Бродячей Собаке», о которых хорошо сказала в своих стихах АннаАхматова и рассказал в «Петербургских зимах» Георгий Иванов. Но и нетолько это, а и поездка, в Италию в 1912 году, плодом которой явился рядстихотворений, первоначально напечатанных в «Русской Мысли» П. Б.Струве (постоянными сотрудниками которой в эти годы стали и Гумилев и Ахматова)и в других журналах, а потом вошедших большей частью в книгу «Колчан»;и новое путешествие в 1913 году в Африку, на этот раз обставленное как научнаяэкспедиция, с поручением от Академии Наук (в этом путешествии Гумилевасопровождал его семнадцатилетний племянник, Николай Леонидович Сверчков). Обэтом путешествии в Африку (а может быть отчасти и о прежних) Гумилев писал внапечатанных впервые в «Аполлоне» «Пятистопных ямбах»:

Но проходили месяцы, обратно

Я плыл и увозил клыки слонов,

Картины абиссинских мастеров,

Меха пантер — мне нравились их пятна -

И то, что прежде было непонятно,

Презренье к миру и усталость снов.

О своих охотничьих подвигах в Африке Гумилев рассказал вочерке, который будет включен в последний том нашего Собрания сочинений, вместес другой прозой Гумилева.

«Пятистопные ямбы» — одно из самых личных и автобиографических стихотворений Гумилева, который дотого поражал своей «объективностью, своей „безличностью“ встихах. Полные горечи строки в этих „Ямбах“ явно обращены к А. А.Ахматовой и обнаруживают наметившуюся к этому времени в их отношениях глубокуюи неисправимую трещину:

Я знаю, жизнь не удалась… и ты,

 

Ты, для кого искал я на Леванте

Нетленный пурпур королевских мантий,

Я проиграл тебя, как Дамаянти

Когда-то проиграл безумный Наль.

Взлетели кости, звонкие как сталь,

Упали кости — и была печаль.

 

Сказала ты, задумчивая, строго:

— »Я верила, любила слишком много,

А ухожу, не веря, не любя,

И пред лицом Всевидящего Бога,

Быть может самое себя губя,

Навек я отрекаюсь от тебя". -

 

Твоих волос не смел поцеловать я,

Ни даже сжать холодных, тонких рук.

Я сам себе был гадок, как паук,

Меня пугал и мучил каждый звук.

И ты ушла в простом и темном платье,

Похожая на древнее Распятье.

Об этой личной драме Гумилева не пришло еще время говоритьиначе как словами его собственных стихов: мы не знаем всех ее перипетий, и ещежива А. А. Ахматова, не сказавшая о ней в печати ничего.

Из отдельных событий в жизниГумилева в этот предвоенный период — период, о котором много вспоминали еголитературные друзья — можно упомянуть его дуэль с Максимилианом Волошиным,связанную с выдуманной Волошиным «Черубиной де Габриак» и ее стихами.Об этой дуэли — вызов произошел в студии художника А. Я. Головина при большомскоплении гостей — рассказал довольно подробно С. К. Маковский (см. его книгу«На Парнасе Серебряного Века»), а мне о ней рассказывал также бывшийсвидетелем вызова Б. В. Анреп.

Всему этому был положен конецв июле 1914 года, когда в далеком Сараеве раздался выстрел Гавриила • Принципа,а затем всю Европу охватил пожар войны, и с него началась та трагическая эпоха,которую мы переживаем по ею пору. Об этом июле Ахматова писала:

Пахнет гарью. Четыре недели

Торф сухой по болотам горит.

Даже птицы сегодня не пели,

И осина уже не дрожит.

 

Стало солнце немилостью Божьей,

Дождик с Пасхи полей не кропил.

Приходил одноногий прохожий

И один на дворе говорил:

 

«Сроки страшные близятся. Скоро

Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.

 

Только нашей земли не разделит

На потеху себе супостат:

Богородица белый расстелит

Над скорбями великими плат».

Патриотический порыв тогда охватил все русское общество. Ноедва ли не единственный среди сколько-нибудь видных русских писателей, Гумилевотозвался на обрушившуюся на страну войну действенно, и почти тотчас же (24-гоавгуста) записался в добровольцы. Он сам, в позднейшей версии уже упоминавшихся«Пятистопных ямбов», сказал об этом всего лучше:

И в реве человеческой толпы,

В гуденьи проезжающих орудий,

В немолчном зове боевой трубы

Я вдруг услышал песнь моей судьбы

И побежал, куда бежали люди,

Покорно повторяя: буди, буди.

 

Солдаты громко пели, и слова

Невнятны были, сердце их ловило:

— «Скорей вперед! Могила так могила!

Нам ложем будет свежая трава,

А пологом — зеленая листва,

Союзником — архангельская сила». -

 

Так сладко эта песнь лилась, маня,

Что я пошел, и приняли меня

И дали мне винтовку и коня,

И поле, полное врагов могучих,

Гудящих грозно бомб и пуль певучих,

И небо в молнийных и рдяных тучах.

 

И счастием душа обожжена

С тех самых пор; веселием полна

И ясностью, и мудростью, о Боге

Со звездами беседует она,

Глас Бога слышит в воинской тревоге

И Божьими зовет свои дороги.

В нескольких стихотворениях Гумилева о войне, вошедших всборник «Колчан» (1916) — едва ли не лучших во всей«военной» поэзии в русской литературе :- сказалось не толькоромантически-патриотическое, но и глубоко религиозное восприятие Гумилевымвойны. Говоря в своем уже цитированном некрологе Гумилева об его отношении квойне, А. Я. Левинсон писал:

Войну он принял с простотою совершенной, спрямолинейной горячностью. Он был, пожалуй, одним из тех немногих людей вРоссии, чью душу война застала в наибольшей боевой готовности. Патриотизм егобыл столь же безоговорочен, как безоблачно было его религиозное исповедание. Яне видел человека, природе которого было бы более чуждо сомнение, как совершенно,редкостно чужд был ему и юмор. Ум его, догматический и упрямый, не ведалникакой двойственности.

Н. А. Оцуп в своем предисловии к «Избранному»Гумилева (Париж, 1959) отметил близость военных стихов Гумилева к стихамфранцузского католического поэта Шарля Пеги, который так же религиозновоспринял войну и был убит на фронте в 1914 году.

В приложении к настоящемуочерку читатель найдет «Послужной описок» Гумилева. В нем в голыхфактах и казенных формулах запечатлены военная страда и героический подвигГумилева. Два солдатских Георгия на протяжении первых пятнадцати месяцев войнысами говорят за себя. Сам Гумилев, поэтически воссоздавая и переживая зановосвою жизнь в замечательном стихотворении «Память» (которое читательнайдет во втором томе нашего собрания) так сказал об этом:

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но святой Георгий тронул дважды

Пулею нетронутую грудь.

В годы войны Гумилев выбыл из литературной среды и жизни иперестал писать «Письма о русской поэзии» для «Аполлона»(зато в утреннем издании газеты «Биржевые Ведомости» одно времяпечатались его «Записки кавалериста»). Из его послужного спискавытекает, что до 1916 года он ни разу не был даже в отпуску. Но в 1916 году онпровел в Петербурге несколько месяцев, будучи откомандирован для держанияофицерского экзамена при Николаевском кавалерийском училище. Экзамена этогоГумилев почему-то не выдержал и производства в следующий после прапорщика чинтак и не получил.

Как отнесся Гумилев кфевральской революции, мы не знаем. Может быть, с начавшимся развалом в армиибыло связано то, что он «отпросился» на фронт к союзникам и в мае1917 года через Финляндию, Швецию и Норвегию уехал на Запад. Повидимому,предполагалось, что он проследует на Салоникский фронт и будет причислен кэкспедиционному корпусу генерала Франше д-Эспере, но он застрял в Париже. Подороге в Париж Гумилев пробыл некоторое время в Лондоне, где Б. В. Анреп, егопетербургский знакомец и сотрудник «Аполлона», познакомил его слитературными кругами. Так, он возил его к лэди Оттолине Моррелл, которая жилав деревне и в доме которой часто собирались известные писатели, в том числе Д.X. Лоуренс и Олдус Хаксли.* В сохранившихся в лондонском архиве Гумилевазаписных книжках записан ряд литературных адресов, а также много названий книг- по английской и другим литературам — которые Гумилев собирался читать илиприобрести. Записи эти отражают интерес Гумилева к восточным литературам, ивозможно, что либо в это первое пребывание в Лондоне, либо в более длительное наобратном пути (между январем и апрелем 1918 года) он познакомился с известныманглийским переводчиком китайской поэзии, Артуром Уэли (Waley), служившим вБританском Музее. Переводами китайских поэтов Гумилев занялся в Париже. О жизниГумилева в Париже, продолжавшейся шесть месяцев (с июля 1917 по январь 1918года) мы знаем довольно мало. По словам известного художника М. Ф. Ларионова (вчастном письме ко мне) самой большой страстью Гумилева в этот его парижскийпериод была восточная поэзия, и он собирал все до нее касающееся. С Ларионовыми его женой, Н. С. Гончаровой, жившими в то время в Париже, Гумилев многообщался, и принадлежащий мне сейчас лондонский альбом стихов Гумилеваиллюстрирован их рисунками в красках (есть в нем и один рисунок Д. С. Стеллецкого).Вспоминая о пребывании Гумилева в Париже, М. Ф. Ларионов писал мне:«Вообще он был непоседой. Париж знал хорошо и отличался удивительнымумением ориентироваться. Половина наших разговоров проходила об Анненском иЖерар де Нервале. Имел странность в Тюильри садиться на бронзового льва,который одиноко скрыт в зелени в конце сада, почти у Лувра».

Из других русских знакомствГумилева известно об его встречах с давно уже жившим заграницей поэтом К. Н.Льдовым (Розенблюмом), письмо которого к Гумилеву из Парижа в Лондон свложенными в него стихами сохранилось среди бумаг, переданных мне Б. В.Анрепом.*

Но хотя Ларионов говорит овосточной литературе, как главной страсти Гумилева в Париже, мы знаем и одругой его парижской страсти — о любви его к молодой Елене Д., полу-русской,полу-француженке, вышедшей потом замуж за американца. Об этой «любвинесчастной Гумилева в год четвертый мировой войны», как он самохарактеризовал ее, говорит целый цикл его стихов, записанных в альбом ЕленыД., которую он называл своей «синей звездой», и напечатанных потексту этого альбома — уже после его смерти — в сборнике «К синейзвезде» (1923 Многие из этих стихотворений были записаны Гумилевым и в еголондонский альбом, иногда в новых вариантах.

Короткий заграничный период оказалсятворчески продуктивным в жизни Гумилева. Помимо стихов «к. синейзвезде» и переводов восточных поэтов, составивших книгу «Фарфоровыйпавильон», Гумилев задумал и начал писать в Париже и продолжал в Лондонесвою «византийскую» трагедию «Отравленная туника». К этомуже времени относится интересная неоконченная повесть «Веселыебратья», хотя возможно, что работу над ней Гумилев начал еще в России.Может показаться странным, что в то время как и Швеция, и Норвегия, и Северноеморе, которые он видел проездом, навеяли ему стихотворения (эти стихотворениявошли в книгу «Костер»,  1918), ни Париж ни Лондон, где он пробылдовольно долго, сами по себе не оставили следов в его поэзии, если не считатьупоминаний парижских улиц в любовных стихах альбома «К синей звезде».

О военной службе Гумилева заэто время, о том, в чем заключались его обязанности как офицера, известно оченьмало. Я уже упоминал составленный Гумилевым меморандум о наборе добровольцевсреди абиссинцев в армию союзников. Был ли представлен этот меморандум поназначению, то есть французскому верхов ному командованию или военномуминистерству, мы не знаем. Может быть, разыскания во французских военныхархивах дадут ответ на этот вопрос. Гумилев во всяком случае считал себяспециалистом по Абиссинии. Хотя Георгий Иванов, хорошо знавший Гумилева, всвоих воспоминаниях о нем и говорит, что он отзывался об Африке презрительно ираз в ответ на вопрос, что испытал он, увидев впервые Сахару, ответил: «Яне заметил ее. Я сидел на верблюде и читал Ронсара», — этот ответ следуетсчитать, пожалуй, рисовкой. Заметил Гумилев Сахару или не заметил, он воспел еев длинном стихотворении и даже предсказал время, когда

… на мир наш зеленый и старый

Дико ринутся хищные стаи песков

Из пылающей юной Сахары.

 

Средиземное Море засыпят они,

И Париж, и Москву, и Афины,

И мы будем в небесные верить огни,

На верблюдах своих бедуины.

 

И когда наконец корабли марсиан

У земного окажутся шара,

То увидят сплошной, золотой океан

И дадут ему имя: Сахара.

Стихи Гумилева об Африке (в книге «Шатер»)говорят о том колдовском очаровании, которое имел для него этот-материк — онназывал его «исполинской грушей», висящей «на дереве древнемЕвразии». Об Африке Гумилев вспоминал и в Париже в дни своего вынужденногобездействия там в 1917 году. Свою любовь к ней и свое знакомство с ней он решилиспользовать в интересах союзного дела. Отсюда — его записка об Абиссинии, вкоторой он сообщает данные о различных населяющих ее племенах и характеризуютих с точки зрения их военного потенциала. Эту записку читатель найдет вприложении к одному из последующих томов нашего собрания.

В приложении к настоящемуочерку даются никогда ранее не печатавшиеся документы, проливающие некоторыйсвет на обстоятельства, при которых Гумилев в январе 1918 года покинул Париж иперебрался в Лондон. У него было, невидимому, серьезное намерение отправитьсяна месопотамский фронт и сражаться в английской армии. В Лондоне он запасся унекоего Арунделя дель Ре, который позднее был преподавателем итальянского языкав Оксфордском университете (я встречался с ним в бытность мою студентом там,но, к сожалению, и понятия не имел о том, что он знавал Гумилева), письмами китальянским писателям и журналистам (в том числе к знаменитому Джованни Папини)- на случай, если ему придется по пути задержаться в Италии: письма этисохранились в записных книжках в моем архиве. Возможно, что к отправке Гумилевана Ближний Восток встретились какие-то препятствия с английской сторонывследствие того, что к тому времени Россия выбыла из войны. При отъезде изПарижа Гумилев был обеспечен жалованьем по апрель 1918 года, а также средствамина возвращение в Россию. Думал ли он серьезно о том, чтобы остаться в Англии,мы не знаем. Едва ли, хотя в феврале 1918 года он, повидимому, сделал попыткуприискать себе работу в Лон доне (см. об этом в документах, приложенных кнастоящему очерку, II, 8). Из этой попытки, очевидно, ничего не вышло. Гумилевпокинул Лондон в апреле 1918 года: среди его лондонских бумаг сохранилсядатированный 10 апреля счет за комнату, которую он занимал в скромной гостиниценеподалеку от Британского Музея и теперешнего здания Лондонского университета,на Guilford Street Вернуться тогда в Россию можно было лишь кружным путем — через Мурманск:. В мае 198 года Гумилев уже был в революционном Петрограде.

В том же году состоялся егоразвод с А А. Ахматовой, а в следующем году он женился на Анне НиколаевнеЭнгельгардт, дочери профессора-ориенталиста, которую С. К. Маковскийохарактеризовал, как «хорошенькую, но умственно незначительную девушку».В 1920 году у Гумилевых, по словам А. А. Гумилевой, родилась дочь Елена. О еесудьбе, как и о судьбе ее матери, мне никогда не приходилось встречать никакихупоминаний. Что касается сына А. А. Ахматовой, то он в тридцатых годах стяжалсебе репутацию талантливого молодого историка, причем специальностью своей онкак будто выбрал историю Средней Азии. Позднее, при обстоятельствах до сих пордо конца не выясненных, он был арестован и сослан. Совсем недавно в журнале«Новый Мир» (1961, № 12) среди напечатанных там писем покойного А. А.Фадеева было напечатано и его обращение в советскую Главную военнуюпрокуратуру, помеченное 2 марта 1956 года, то есть за два месяца досамоубийства Фадеева. Фадеев направлял: в прокуратуру письмо А. А. Ахматовой ипросил «ускорить рассмотрение дела» ее сына, указывая, что «всправедливости его изоляции сомневаются известные круги научной и писательскойинтеллигенции». Свое обращение Фадеев заканчивал следующими словами:

При разбирательстве дела Л. Н. Гумилева необходимотакже учесть, что (несмотря на то, что ему было всего 9 лет, когда его отца Н.Гумилева уже не стало) он, Лев Гумилев, как сын Н. Гумилева и А. Ахматовойвсегда мог представить «удобный» материал для всех карьеристских ивраждебных элементов для возведения на него любых обвинений.
Думаю, что есть полная возможность разобраться в его деле объективно.

Хотя к другим тут же напечатанным письмам неким С.Преображенским даны пояснительные комментарии, это в известном смыслебеспримерное обращение Фадеева, которое он подписал своим званием депутатаВерховного Совета СССР, оставлено без всякого пояснения. Известно, однако, чтовскоре после этого Л. Н. Гумилев был освобожден из «изоляции» (какделикатно выразился Фадеев) и стал работать в азиатском отделе Эрмитажа. В 1960году Институтом Востоковедения при Академии Наук СССР был выпущен солидный трудЛ. Н. Гумилева по истории ранних гуннов («Хунну: Средняя Азия в древниевремена»). Но в 1961 г. заграницу дошли слухи (может быть, и неверные) оновом аресте Л. Н. Гумилева.

Вернувшись в Советскую Россию,Н. С. Гумилев окунулся в тогдашнюю горячечную литературную атмосферуреволюционного Петрограда. Как многие другие писатели, он стал вести занятия ичитать лекции в Институте Истории Искусств и в разных возникших тогда студиях — в «Живом Слове», в студии Балтфлота, в Пролеткульте. Он принял такжеблизкое участие в редакционной коллегии издательства «ВсемирнаяЛитература», основанного по почину М. Горького, и вместе с А. А. Блоком иМ. Л. Лозинским стал одним из редакторов поэтической серии. Под его редакцией в1919 году и позже были выпущены «Поэма о старом моряке» С. Кольриджав его, Гумилева, переводе, «Баллады» Роберта Саути (предисловие ичасть переводов принадлежали Гумилеву) и «Баллады о Робин Гуде»(часть переводов тоже принадлежала Гумилеву; предисловие было написаноГорьким). В переводе Гумилева с его же коротким предисловием и введениемассириолога В. К. Шилейко, который стал вторым мужем А. А. Ахматовой, былвыпущен также вавилонский эпос о Гильгамеше. Вместе с Ф. Д. Батюшковым и К. И.Чуковским Гумилев составил книгу о принципах художественного перевода. В 1918году, вскоре после возвращения в Россию, он задумал переиздать некоторые изсвоих дореволюционных сборников стихов: появились новые, пересмотренные издания«Романтических цветов» и «Жемчугов»; были объявлены, но невышли «Чужое небо» и «Колчан». В том же году вышел шестойсборник стихов Гумилева «Костер», содержавший стихи 1916-1917 гг., атакже африканская поэма «Мик» и уже упоминавшийся «Фарфоровыйпавильон». Годы 1919 и 1920 были годами, когда издательская деятельностьпочти полностью приостановилась, а в 1921 году вышли два последних прижизненныхсборника стихов Гумилева — «Шатер» (стихи об Африке) и «Огненныйстолп».*

Кроме того Гумилев активноучаствовал и в литературной политике. Вместе с Н. Оцупом, Г. Ивановым и Г.Адамовичем он возродил Цех Поэтов, который должен был быть«беспартийным», не чисто акмеистским, но ряд поэтов отказался в неговойти, а Ходасевич кончил тем, что ушел. Уход Ходасевича был отчасти связан стем, что в петербургском отделении Всероссийского Союза Поэтов произошелпереворот и на место Блока председателем был выбран Гумилев. В связи с этиммного и весьма противоречиво писалось о враждебных отношениях между Гумилевым иБлоком в эти последние два года жизни обоих, но эта страница литературнойистории до сих пор остается до конца не раскрытой, и касаться этого вопросаздесь не место.

Гумилев с самого начала нескрывал своего отрицательного отношения к большевицкому режиму. А. Я. Левинсон,встречавшийся с ним во «Всемирной Литературе», где их на два с лишкомгода объединил «общий. труд насаждения духовной культуры Запада наразвалинах русской жизни», так вспоминал об этом времени в 1922 году:

Кто испытал «культурную» работу в Совдепии,знает всю горечь бесполезных усилий, всю обреченность борьбы с звериной враждойхозяев жизни, но все же этой великодушной иллюзией мы жили в эти годы, уповая,что Байрон и Флобер, проникающие в массы хотя бы во славу большевицкого«блеффа», плодотворно потрясут не одну душу. Я смог оценить тогдаобширность знаний Гумилева в области европейской поэзии, необыкновеннуюнапряженность и добротность его работы, а особенно его педагогический дар.«Студия Всемирной Литературы» была его главной кафедрой; здесь отчеканивалон правила своей поэтики, которой охотно придавал форму«заповедей»… В общественном нашем быту, ограниченном заседаниямиредакции, он с чрезвычайной резкостью и бесстрашием отстаивал достоинствописателя. Мечтал даже во имя попранных наших прерогатив и неотъемлемых правдуха апеллировать ко всем писателям Запада; ждал оттуда спасения и защиты.
О политике он почти не говорил: раз навсегда с негодованием ибрезгливостью отвергнутый режим как бы не существовал для него. (Разрядка моя.- Г. С.).

Едва ли правильно думать, как утверждали многие, что делобыло в «наивном» и несколько старомодном, традиционном монархизмеГумилева. Отрицательное отношение к новому режиму было общим тогда длязначительной части русского интеллигентного общества, и оно особенно усилилосьпосле репрессий, последовавших за покушением на Ленина и убийством Урицкого,совершенным поэтом Леонидом Каннегиссером. Но многими тогда овладел и страх.Гумилева от многих отличали его мужество, его неустрашимость, его влечение криску и тяга к действенности. Так же как неверно, думается, изображать Гумилевакак наивного (или наивничающего) монархиста, так же неправильно думать, что втак называемый заговор Таганцева он оказался замешанным более или менееслучайно. Нет оснований думать, что Гумилев вернулся весной 1918 года в Россиюс сознательным намерением вложиться в контрреволюционную борьбу, но есть всеоснования полагать, что, будь он в России в конце 1917 года, он оказался бы врядах Белого Движения. Точной роди Гумилева в Таганцевском деле мы не знаем, ио самом этом деле известно еще далеко недостаточно. Но мы знаем, что с одним изруководителей «заговора», профессором — государствоведом Н. И.Лазаревским, Гумилев был знаком еще до отъезда из России в 1917 году.

***

Прежде чем рассказать отрагическом завершении жизни Гумилева, приведем здесь из воспоминанийсовременников, хорошо знавших его, описания наружности Гумилева и впечатления,которое он производил на знакомившихся с ним. Они во многом совпадают, нокаждое из них вносит и какую-то свою черточку и дополняет другие.

Н. А. Оцуп, бывший на восемьлет моложе Гумилева, относит свое первое воспоминание о Гумилеве к 1901 году(но если, как он пишет, Гумилев тогда уже учился в Царскосельской гимназиивместе со старшим братом Оцупа, это должно было быть не раньше 1903 года). Оцуппишет:

И все же я Гумилева отлично запомнил, потому чтоболее своеобразного лица не видел в Царском Селе ни тогда, ни после. Сильноудлиненная, как будто вытянутая вверх голова, косые глаза, тяжелые медлительныедвижения, и ко всему очень трудный выговор, — как не запомнить!

В другом месте, цитируя строчку Гумилева о себе изстихотворения «Память» («Самый первый: некрасив и тонок»)Оцуп писал: «Да, он был некрасив. Череп суженный кверху, как будтовытянутый щипцами акушера. Гумилев косил, чуть-чуть шепелявил...»

Невестка Гумилева,познакомившаяся с ним в 1909 году, так описывает его, подчеркивая скореепривлекательные, положительные черты:

Вышел ко мне молодой человек 22 лет, высокий,худощавый, очень гибкий, приветливый, с крупными чертами лица, с большимисветло-синими, немного косившими глазами, с продолговатым овалом лица, скрасивыми шатеновыми, гладко причесанными волосами, с чуть-чуть ироническойулыбкой, с необыкновенно тонкими, красивыми белыми руками. Походка у него быламягкая, и корпус он держал чуть согнувши вперед. Одет он был элегантно.

Тогда же — может быть, немного раньше, в самом начале 1909года — с Гумилевым познакомился С. К. Маковский. Вот — портрет, который ондает:

Юноша был тонок, строен, в элегантном университетскомсюртуке, с очень высоким, темно-синим воротником (тогдашняя мода) и причесан напробор тщательно. Но лицо его благообразием не отличалось: бесформенно-мягкийнос, толстоватые бледные губы и немного косящий взгляд (белые точеные руки язаметил не сразу). Портил его и недостаток речи: Николай Степанович плохопроизносил некоторые буквы, как-то особенно заметно шепелявил…

к немного более, позднему времени относится первая встречас Гумилевым г-жи Неведомской, которая дает очень красочную зарисовку поэта:

На веранду, где мы пили чай, Гумилев вошел из сада;на голове — феска лимонного цвета, на ногах — лимонные носки и сандалии и кэтому русская рубашка… У него было очень необычное лицо: не то Би-Ба-Бо, нето Пьеро, не то монгол, а глаза и волосы светлые. Умные, пристальные глазаслегка косят. При этом подчеркнуто-церемонные манеры, а глаза и рот слегкаусмехаются; чувствуется, что ему хочется созорничать и подшутить над егодобрыми тетушками, над этим чаепитием с вареньем, с разговорами о погоде, обуборке хлебов и т. п.

К последним годам жизни Гумилева относятся воспоминанияпокойного В. Ф. Ходасевича и И. В. Одоевцевой. Ходасевич лишь вскользь говорито наружности Гумилева в связи с впечатлением душевной молодости, которое тотпроизвел на него (они впервые встретились в 1918 году, но по-настоящемупознакомились в 1920 году и одно время были соседями по комнатам в ДомеИскусства):

Он был удивительно молод душой, а может быть и умом.Он всегда мне казался ребенком. Было что-то ребяческое в его под машинкустриженной голове, в его выправке, скорее гимназической, чем военной…

Ходасевич ярко нарисовал также картину появления Гумилевана одном вечере в тогдашнем голодном и холодном революционном Петрограде:

Боже мой, как одета эта толпа! Валенки, свитеры,потертые шубы, с которыми невозможно расстаться и в танцевальном зале. И вот, сподобающим опозданием, является Гумилев под руку с дамой, дрожащей от холода вчерном платье с глубоким вырезом. Прямой и надменный во фраке, Гумилев проходитпо залам. Он дрогнет от холода, но величественно и любезно раскланиваетсянаправо и налево. Беседует со знакомыми в светском тоне…

К тому же примерно времени относится воспоминание ИриныОдоевцевой, тогда начинающей поэтессы, впервые увидавшей Гумилева в студии«Живое Слово»:

Высокий, узкоплечий, в оленьей дохе, с белым рисункомпо подолу, колыхавшейся вокруг его длинных, худых ног. Ушастая оленья шапка ипестрый африканский портфель придавали ему еще более необыкновенный вид… Таквот он какой, Гумилев! Трудно представить себе более некрасивого, болееособенного человека. Все в нем особенное и особенно некрасивое. Продолговатая,словно вытянутая вверх голова, с непомерно высоким плоским лбом. Волосыстриженные под машинку, неопределенного пегого цвета. Жидкие, будто мольютравленные брови. Под тяжелыми веками совершенно плоские, косящие глаза.Пепельно-серый цвет лица, узкие, бледные губы. Улыбался он тоже совсемособенно. В улыбке его было что-то жалкое и в то же время лукавое. Что-то азиатское.От «идола металлического», с которым он сравнивал себя в стихах:

Я злюсь, как идол металлический

Среди фарфоровых игрушек.

Но улыбку его я увидела гораздо позже. В тот день онни разу не улыбнулся…

***

Гумилев был арестован 3-гоавгуста 1921 года, за четыре дня до смерти А. А. Блока. И В. Ф.Ходасевич, и Г.В. Иванов в своих воспоминаниях говорят, что в гибели Гумилева сыграл ролькакой-то провокатор. По словам Ходасевича, этот провокатор был привезен изМосквы их общим другом, которого Ходасевич характеризует как человека большоготаланта и большого легкомыслия, который «жил… как птица небесная,говорил — что Бог на душу положит» и к которому провокаторы и шпионы«так и льнули». Гумилеву «провокатор», называвший себяначинающим поэтом, молодой, приятный в обхождении, щедрый на подарки, оченьпонравился, и они стали часто видеться. Горький говорил потом, что показанияэтого человека фигурировали в гумилевском деле и что он был«подослан». Г. Иванов связывал провокатора с поездкой Гумилева в Крымлетом 1921 года в поезде адмирала Немица и так описывал его: «Он былвысок, тонок, с веселым взглядом и открытым юношеским лицом. Носил имяизвестной морской семьи и сам был моряком — был произведен в мичманы незадолгодо революции. Вдобавок к этим располагающим свойствам, этот „приятный вовсех отношениях“ молодой человек писал стихи, очень недурно подражаяГумилеву». По словам Иванова, «провокатор был точно по заказу сделан,чтобы расположить к себе Гумилева». Хотя в рассказе. Иванова естьподробности, которых нет у Ходасевича, похоже, что речь идет об одном и том жечеловеке.

Ходасевич же оставил наиболееподробный и точный рассказ о последних часах, проведенных Гумилевым на свободе.Он писал в своих воспоминаниях:

В конце лета я стал собираться в.деревню на отдых. Всреду, 3-го августа, мне предстояло уехать. Вечером накануне отъезда пошел япроститься кое с кем из соседей по Дому Искусств. Уже часов в десять постучалсяк Гумилеву. Он был дома, отдыхал после лекции.
Мы были в хороших отношениях, но короткости между нами не было. И вот,как два с полови- ной года тому назад меня удивил слишком официальный прием состороны Гумилева, так теперь я не знал, чему приписать необычайную живость, скоторой он обрадовался моему приходу. Он выказал какую-то особую даже теплоту,ему как будто бы и вообще не свойственную. Мне нужно было еще зайти к баронессеВ. И. Икскуль, жившей этажом ниже. Но каждый раз, когда я подымался уйти,Гумилев начинал упрашивать: «Посидите еще». Так я и не попал кВарваре Ивановне, просидев у Гумилева часов до двух ночи. Он был на редкостьвесел. Говорил много, на разные темы. Мне почему-то запомнился только егорассказ о пребывании в царскосельском лазарете, о государыне АлександреФеодоровне и великих княжнах. Потом Гумилев стал меня уверять, что ему сужденопрожить очень долго — «по крайней мере до девяноста лет». Он всеповторял:
— Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше.

До тех пор собирался написать кипу книг. Упрекалменя:
— Вот, мы однолетки с вами, а поглядите: я, право, на десять лет молочке.Это все потому, что я люблю молодежь. Я со своими студистками в жмурки играю — и сегодня играл.* И потому непременно проживу до девяноста лет, а вы через пятьлет скиснете.
И он, хохоча, показывал мне, как через пять Лет я буду, сгорбившись,волочить ноги, и как он будет выступать «молодцом».

Прощаясь, я попросил разрешения принести ему наследующий день кое-какие вещи на сохранение. Когда на утро, в условленный час,я с вещами подошел к дверям Гумилева, мне на стук никто не ответил. В столовойслужитель Ефим сообщил, что ночью Гумилева арестовали и увезли. Итак, я былпоследним, кто видел его на воле. В его преувеличенной радости моему приходу,должно быть, было предчувствие, что после меня он уже никого не увидит.

С рассказом Ходасевича расходится рассказ Георгия Иванова(в статье о Гумилеве в 6-й тетради «Возрождения», ноябрь-декабрь 1949г.). По словам Иванова, Гумилев в день ареста вернулся домой около двух часовночи, проведя весь вечер в студии, среди поэтической молодежи. Иванов ссылаетсяна студистов, которые рассказывали, что в этот вечер Гумилев был особеннооживлен и хорошо настроен и потому так долго засиделся. Провожавшие Гумилеванесколько барышень и молодых людей якобы видели автомобиль, ждавший у подъездаДома Искусств, но никто не обратил на это внимания — в те дни, пишет Иванов,автомобили перестали быть «одновременно и диковиной и страшилищем».Из рассказа Иванова выходит, что это был автомобиль Чеки, а люди, приехавшие внем, ждали Гумилева у него в комнате с ордером на обыск и арест.*

Н. Н. Берберова в частномписьме к Б. А. Филиппову относит арест Гумилева к 4 августа и вспоминает, что3-го августа она гуляла с Гумилевым по Петербургу до восьми часов вечера (онипознакомились лишь за девять дней до того, когда Берберова была принята вкружок молодых поэтов «Звучащая Раковина», которым руководилГумилев).

О том, что последовало заарестом, есть несколько рассказов, но все они из вторых или третьих рук.Георгий Иванов в уже упомянутой статье, ссылаясь на поэта-футуриста СергеяБоброва, которого он называет «полу-чекистом», и на настоящегочекиста, следователя петербургской Чеки Дзержибашева, рассказывает о том, каксмело держал себя Гумилев на допросах и как мужественно он умер. Оцуп этирассказы называет рассказами «таинственных очевидцев», прибавляя:«и без их свидетельства нам, друзьям покойного, было ясно, что Гумилевумер достойно своей славы мужественного и стойкого человека». Оцуп входилв группу четырех человек, которые, узнав об аресте Гумилева и о том, что его невыпускают, на похоронах Блока -сговорились идти в Чеку и просить о выпускеарестованного на поруки Академии Наук, «Всемирной Литературы» идругих организаций, не очень «благонадежных», говорит Оцуп, но ккоторым в самую последнюю минуту прибавили и благонадежный Пролеткульт. В этугруппу входили еще непременный секретарь Академии Наук С. Ф. Ольденбург,известный критик А. Л. Волынский и журналист Н. М. РОЛКОВЫССКИЙ. Они не тольконичего не добились, но и ничего не узнали. Им сказали, что Гумилев арестован за«должностное преступление». Когда на это последовало замечание, чтоГумилев ни на какой должности не состоял, председатель петербургской Чекипроявил, по словам Оцупа, неудовольствие, что с ним спорят, и сказал:«Пока ничего не могу сказать. Позвоните в среду. Во всяком случае ни одинволос с головы Гумилева не упадет». В среду, когда Оцуп позвонил, емуответили: «Ага, это по поводу Гумилева, завтра узнаете».* После этогоОцуп и молодой поэт Р.* бросились искать Гумилева по всем тюрьмам. На Шпалернойим сказали, что Гумилев ночью был взят на Гороховую. По словам Оцупа, в тот жевечер председатель Чеки на закрытом заседании Петербургского Совета сделалдоклад о расстреле осужденных по делу Таганцева. Как дату расстрела Гумилеваразные источники называют и 23, и 24, и 25, и 27 августа. Сообщение о«деле Таганцева» и список осужденных по нему и расстрелянных былнапечатан в «Петроградской Правде» только 1-го сентября. Когда былприведен в исполнение приговор, в сообщении не было сказано, но датапостановления Петроградской Губернской Чрезвычайной Комиссии о расстреле быладана как 24 августа. Список расстрелянных «активных участников заговора вПетрограде» (в этой фразе заключалось указание на то, что заговором якобыруководили эмигранты в Финляндии и Париже)* содержал 61 имя. Об одном из трехлиц, возглавлявших комитет «Петроградской Боевой Организации», бывшемофицере Юрии Павловиче Германе, было сказано, что он оказал вооруженноесопротивление при аресте на границе Финляндии и был убит. Гумилев фигурировал всписке под №30, и о нем было сказано в этом длиннейшем официальном сообщении:

Гумилев Николай Степанович, 33 лет, б. дворянин,филолог, поэт, член коллегии «Изд-во Всемирная Литература»,беспартийный, б. офицер. Участник Петроградской Боевой Организации, активносодействовал составлению прокламации контр-революционного содержания, обещалсвязать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, которая активнопримет участие в восстании, получал от организации деньги на техническиенадобности.*

В числе расстрелянных было довольно много представителейинтеллигенции (сенатор В. Н. Таганцев и его 26-летняя жена, профессор и сенаторН. И. Лазаревский, кн. К. Д. Туманов, профессор-технолог М. М. Тихвинский,геолог В. М. Козловский, скульптор кн. С. А. Ухтомский и мн. др.). Но наряду сними и с офицерами (главным образом морскими) было несколько матросов, побольшей части участников кронштадтского восстания в том же году, крестьян, мещани рабочих. В списке фигурировало 16 женщин; большая часть их обвинялась какактивные соучастницы мужей. Но был и один случай, когда 25-летний участникзаговора («беспартийный, крестьянин, слесарь» — сказано было вофициальном сообщении) был назван «прямым соучастником в делахжены».*

В воспоминаниях о Гумилеве нераз цитировалась фраза из письма его к жене из тюрьмы: «Не беспокойся обомне. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы». Упоминалось также, что втюрьме перед смертью Гумилев читал Гомера и Евангелие. Написанные Гумилевым втюрьме стихи не дошли до нас. Они были вероятно конфискованы Чекой и, можетбыть — кто знает? — сохранились в архиве этого зловещего учреждения. И Гумилев- первый в истории русской литературы большой поэт, место погребения которогода- же неизвестно. Как сказала в своем стихотворении о нем Ирина Одоевцева:

И нет на его могиле

Ни холма, ни креста — ничего.

***

В сталинские временафизическая смерть расстрелянного поэта — не говоря уж о том, что о ней даже несообщили бы — означала бы и его литературную смерть. В те времена это было нетак, или не совсем так. В 1921-22 годах памяти Гумилева посвящались вечера,кружок «Звучащая Раковина» приготовил посвященный ему сборник стихов.В 1922 году выходили еще в России сборники стихов Гумилева и его переводы, втом числе посмертный сборник стихотворений с предисловием Г. Иванова,дополненный в 1923 году. В 1923 году вышел, также с предисловием Г. Иванова,сборник статей Гумилева «Письма о русской поэзии». В 1922 году драмаГумилева «Гондла» была поставлена на петроградской сцене. Она имелауспех, и на первом представлении из публики стали кричать: «Автора!Автора!» После этого пьеса была снята с репертуара. Здесь не местоговорить о влиянии Гумилева на ряд молодых послереволюционных поэтов (например,на Багрицкого, на Антокольского): об этом влиянии много и тогда и потомписалось в советской прессе. О влиянии акмеизма на советскую поэзию писал еще в1927 году поэт Виссарион Саянов и даже в 1936 году об этом говорил известныйкритик-коммунист А. Селивановский, погибший в конце тридцатых годов при чисткахоппозиции. С течением времени однако вокруг имени Гумилева образовалась завесамолчания. Но читатели и почитатели у него оставались. Стихи егораспространялись в рукописи, заучивались наизусть; по его строкам, говорясловами поэта Николая Моршена, выросшего под советским режимом и оказавшегося вэмиграции во время войны, узнавали друг друга единоверцы. О восприятии Гумилеваподсоветским читателем расскажет в одном из следующих томов нашего издания Б.А. Филиппов; я же ограничусь тем, что расскажу один известный мне лично случайи сказку немного о появившихся в самое последнее время признаках возможнойреабилитации Гумилева, как поэта, в СССР.

В 1956 году один мой знакомый,оказавшийся в Москве, бродя среди лотков букинистов, спрашивал нет ли у них напродажу стихов Гумилева. Один букинист предложил ему единственный сборник,который у него был — «Фарфоровый павильон». На вопрос моего знакомогоо цене ответ был: «70 рублей» (то есть около семи долларов). Мойзнакомый заметил, что это дороговато именно за этот сборник. В это время надухом его, «из публики», раздался басовитый голос: «За Гумилеваничто не дорого!»

В самое последнее время имяГумилева стало снова упоминаться в советской печати. В «ЛитературнойГазете» в феврале 1962 года известный критик В. Перцов писал о том, что умногих молодых советских поэтов «последнего призыва» чувствуется«обостренное внимание к творчеству таких поэтов, как Иннокентий Анненский,О. Мандельштам, Н. Гумилев». Упоминая о том, что советский читательнедавно получил стихи Марины Цветаевой (а Анненского он получил еще до того),советский критик как бы намекал, что теперь очередь за Мандельштамом иГумилевым. Другой, не менее известный советский критик, Корнелий Зелинский, впрошлом сам принадлежавший к поэтическому авангарду, в статье, пока чтонапечатанной, правда, только в иностранном издании, называл Гумилева прекраснымпоэтом и проводил параллель между ним, участником контрреволюционного заговора,и французским поэтом Андрэ Шенье, гильотинированным якобинцами. В этих словахтоже можно было усмотреть намек на то, что пора снять запрет с Гумилева.

Март 1962 г.

Кублановский Дмитрий.

 

Сноски:

1. Вся эта история повторена иеще более приукрашена в «романсированной» и полной явной отсебятиныбиографии Гумилева, которую напечатал в «Возрождении» в -1961-62 гг.(№№ 118 и cл.) под названием «В панцыре железном» Г. Месняев.

2. Кроме упоминаемых здесьмемуаров и материалов моего архива при составлении настоящего очерка мноюиспользованы данные, содержащиеся в справочнике Б. П. Козьмина (Писателисовременной эпохи. Био-библиографический словарь русских писателей XX века. I. Москва, 1928) и в американской книгеЛ. И. Страховского (Craftsmen of the World: Three Poets of Modern Russia: Gumilyov,Akhmatova, Mandelstam, Cambridge, Mass., 1940).

3. Э. Голлерба х. Извоспоминаний о Н. С. Гумилеве. «Новая Русская Книга» (Берлин), 1922,№ 7, стр. 38.

4. Б. П. Козьмин тожеупоминает об аресте Гумилева в Трувилле «за бродяжничество» («enetat de vagabondage»), но вне всякой связи с поездкой в Африку

5. Изложение этой пьесы инесколько небольших отрывков из нее, которые запомнила г-жа Неведомская,читатель найдет в третьем томе нашего издания.

6. «СовременныеЗаписки», 1922, № 9.

7. По словам М. Ф. Ларионова, Гумилев познакомился в Лондоне со знаменитым английским писателем Дж. К.Честертояом. В одной из записных книжек Гумилева записан адрес журнала The NewAge, к которому был близок Честертон.

8. Письмо Льдова и посланныеим Гумилеву стихи напечатаны мною в статье «Неизданные материалы длябиографии Гумилева и истории литературных течений» («Опыты»,Нью-Йорк, № 1, 1953, стр. 181-190).

9. «Шатер» вышел вСевастополе: в июне 1921 года Гумилев ненадолго ездил в Крым

10. В о том, как непринужденноиграл и веселился со своими «студистками» Гумилев, есть и другиерассказы. В другом месте воспоминаний Ходасевич говорит, что, когда Гумилевиграл в жмурки с «поэтической детворой», он был «похож наславного пятиклассника.который разыгрался с приготовишками».

11. Статья Иванова былаопубликована гораздо позже воспоминаний Ходасевича, но он даже не упомянул обэтом разительном разноречии в их рассказах об одном и том же дне. Н, А. Оцуп,не называя даты, вспоминал, как однажды, идя в комнату Гумилева в ДомеИскусств, он услышал за спиной сдавленный шопот: Ефим, бывший лакей Елисеева, вособняке которого помещался Дом Искусств, предупреждал его, что «у НиколаяСтепановича засада».

12. Если педантично-точныйХодасевич прав, говоря, что Гумилев был арестован в среду 3-го августа, речьздесь идет, очевидно, о среде 24-г.о айгуста (Оцуп дат не дает) — именно этимднем было датировано постановление Петроградской Чеки по «таганцевскомуделу».

13. Знакомым с литературнойжизнью того времени нетрудно догадаться, кого зашифровал Оцуп под этиминициалом.

14. В числе вдохновителейзаговора были названы известный ученый юрист, проф. Д. Д. Гримм, проживавшийтогда в Финляндии, где он был представителем ген. П. Н. Врангеля, а потомпреподававший римское право в Праге и в Юрьеве, а также гр. В. Н. Коковцов и П.Б. Струве, которым приписывалась организация «группы русских финансистовдля оказания продовольственной и финансовой помощи Петрограду послепереворота». Целью заговора называлось свержение советской власти вПетрограде.

15. Георгий Иванов связывал сучастием Гумилева в «таганцевском заговоре» его поездку тем же летомв Крым, но об этом Чека не упоминала.

16. см. «О раскрытии вПетрограде заговора против советской власти», «ПетроградскаяПравда», № 181, Г сентября 1921 г.

Списокиспользуемой литературы:

1.Советский Энциклопедическийсловарь.

2.Большая Советскаяэнциклопедия.

3.Библиотека поэта “НиколайГумилёв”.

4.Библиотека современнойрусской классики “Николай Гумилёв”.

5.Глеб Струве “Н.С.Гумилёв”.

6.Собрание сочиненийН.С.Гумилёва.

еще рефераты
Еще работы по биографии